на наш Телеграм
В этом году в нашем соборе на ночной пасхальной службе народу было раза в полтора больше, чем в прошлом. Я, конечно, про социальную дистанцию уже забыла, но чтобы настолько… Мы так долго выходили на крестный ход из храма, что, когда наконец «вылупились» из дверей, — голова процессии к дверям уже возвращалась. Такое чувство, что мы обошли не храм, а сделали круг почета вокруг собственной нетерпеливости.
Наши дети расстроились. Хоть они уже совсем взрослые. Просто они с детства привыкли, что крестный ход — это священнодействие, а не час пик в метро.
В поисках простора
Ретроспектива у нас богатая. Помню пасхальные ночи в Иоанновском монастыре на Карповке — туда мы приходили очень заранее со складными стульчиками. Занимали места, потому что потом дверь закрывалась, и всё, добро пожаловать ждать часа полтора крестный ход на улице. А уже во время службы маленький сын спал на скамейках, кем-то заботливо накрытый курткой. Потом была эпоха Константино-Еленинского монастыря. Там две наши младшие дочки обычно сидели на винтовой лестнице, ведущей на хоры. Если, конечно, удавалось втиснуться между другими детьми. Периодически они тоже дремали, аккуратно прикладываясь головой к ногам тех, кто сидел выше. Культура детского сна в пасхальном храме — отдельный жанр.
Мы гонялись за простором. В ближайшую к нам церковь в Коломягах в Пасху было просто не войти. Пока те, кто заходит в храм раз в год, не окончат свой не до конца понятный мне ритуал: нужно стоять до тех пор, пока принесенная с крестного хода свеча догорает в руках. Ну и просто там очень тесно: храм маленький.
Вот мы и экспериментировали: то Казанский собор, то Троице-Измайловский, то Смольный. На обратном пути обычно «разводили мосты» или, наоборот, сводили — в зависимости от того, сколько детям было лет и сколько они выдерживали на богослужении. (Думаете, чем старше, тем дольше? Не-а, совсем наоборот.)
Однажды мы оказались в Сампсониевском соборе. Там хор пел с такой скоростью, будто ему дали радиоэфир на определенное время и сказали: «Не уложитесь — вырежут». Полвторого все уже кончилось. До сих пор не могу до конца решить, хорошо это было или плохо. Но в тот год кто-то из старших оставался дома с младшими, и они были очень рады, что мы так рано вернулись.
Пасха в два захода. И в ноль
Бывали и у меня Пасхи «дома за телевизором». Когда я караулила сон младенца, вторым глазом посматривала трансляцию и параллельно накрывала на стол. Когда остальная часть семьи возвращалась, мы праздновали. А бывало, потом с младшими часа через четыре встанешь и успеваешь на причастие. Такая Пасха в два захода.
Ну, и как не вспомнить про карантинную Пасху на даче. Мы сами освящали куличи и яйца, сами читали Евангелие — все страсти Христовы, каждый по три стиха, включая младших детей. А еще ходили вокруг дома с пасхальницами и пением «Воскресение Твое, Христе Спасе». Храмы-то были закрыты…
Кособокие куличи
Но самое любопытное — это мое собственное детство.
Я росла в абсолютно нерелигиозной семье. Но мама откуда-то от соседок узнавала, когда в этом году Пасха, красила яйца луковой шелухой и пекла куличи. Немного кособокие, так как вместо форм у нее были высокие банки из-под консервов. Никакого духовного смысла в это не вкладывалось, но мне нравилось. Какой-то тайный праздник, который есть, но которого официально нет. И всегда в разное время.
Сейчас мама этого даже не помнит. И в храм она по-прежнему не ходит.
Наших детей тоже сложно назвать воцерковленными. Но Пасха для них — самый любимый семейный праздник. Хотя я не суперхозяйка: яйца мы красим магазинными красителями уже в самый «дедлайн», куличи просто покупаем, пасху делаем за десять минут по самому простому рецепту. И этим теплом кулинарных хлопот, праздничной суетой — кого откуда и когда забирать — традиционно объята вся семья. И ждет этой ночи весь год.
Та самая Пасха с преферансом
А когда я внутренне ворчу: «ну откуда все эти люди? где вы были, дорогие „захожане“, в обычные воскресенья?» — я вспоминаю свою первую Пасху.
Я тогда была совсем юной и совсем неверующей. Ну, или верующей во что-то свое с традиционной кашей в голове. Друзья позвали нас на ночной крестный ход. Дескать, так принято, Пасха ведь. Но что тогда делать с этой Пасхой, как праздновать — никто особо не знал. Мы пришли в единственно открытый тогда православный храм. Народу было — как сейчас. Простояли в дверях минут десять, ничего не поняли, внутрь зайти не смогли, развернулись и ушли.
А потом поехали играть в преферанс.
Да-да. В ту самую ночь, когда «смертию смерть поправ», мы сидели, обсуждая вист и прикуп. И это было честно. Без притворства, без попытки прикинуться «своими».
Но что-то внутри осталось. Странное, неосязаемое, теплое ощущение, что столько народу не могло прийти в это время и в это место «просто так». Поглазеть.
И пусть пробки
Прошло много лет. Я не стала святой. Но по-прежнему стою здесь, в этой толпе, на которую сама же и ворчу. Со своими взрослыми детьми, съехавшимися из разных точек города. С младшими, которые когда-то спали на ступеньках, а теперь держат свечи и расстраиваются, что не успели выйти на крестный ход.
Если бы в ту мою первую Пасху кто-то сказал: «Через двадцать лет будешь каждую Пасху в храме, да еще и с четырьмя детьми», — я бы покрутила пальцем у виска.
Так что пусть идут. Пусть загадывают желания и обходят три раза храм или что там у них принято. Пусть не понимают половины слов. Пусть ждут, когда догорит свеча, и создают пробки для крестного хода.
Может, через двадцать лет они тоже будут стоять в храме с уже взрослыми детьми, ворчать на толпу, но никого не осуждать.
Христос воскрес! Извини, что мы так долго выходили из храма.
Фото Марии Онопченко и Андрея Калугина
