Телефон/факс:

8 (495) 959-92-76

Мой друг Каварадосси

Где-то высоко в кроне дерева, в его густой листве, звучит музыка. И эта музыка волшебна. Он слышит ее, слышит сквозь решетку и сквозь стекло.
Слышит, и тихо, почти шепотом, подпевает.
В такие моменты лицо его преображается. Точно светится мягким светом изнутри. Из-под кожи.
— Что ты поешь?
— Я не пою, я подпеваю.
— Подпевают, когда звучит музыка, а здесь тихо.
— Музыка звучит там.
Он кивает головой на тополь, что беззвучно шелестит за окном.
Для меня — беззвучно.
— Хорошо. Ясно.
В нашем отделении есть шизики на любой вкус. Этот симпатичный. Слышит музыку, когда ее не нет. Вполне мирное хобби. Во всяком случае, не лезет в истерике в драку и не воет во сне…
— И что это за музыка? Кому ты подпеваешь?
— О! Это прекрасная музыка! Каварадосси…
— Кавара… кто?
— Такая ария…
Я вспоминаю, что есть группа «Ария» поющая какой-то тяжеляк, но мне она не нравится…
— Нет, это песня. Ее поет мужчина, которого должны казнить. Но когда он поет, мы еще не знаем, казнят его или нет. Это очень красивая ария. Я всегда мечтал сыграть ее… знаю настолько хорошо, что вот теперь,кажется, слышу…
— И что?
— Ничего. Просто слышу и все.
— Нет. Чем кончилось-то? Казнили?
— Казнили. А его девушка бросилась с крыши замка и разбилась…
— Жизнеутверждающе.
Наши разговоры — спасение для него.

* * * *
Если я, активный и общительный, быстро нашел, чем заняться в психушке, то он часто просиживал у окна и смотря на тополь, «слушал музыку».
От медсестры я узнал, что его отправили сюда родители, после того, как он неделю пролежал лицом к стене на своей кровати. А от него самого, через месяц больничной дружбы, услышал о жестокой, бессердечной травле, которую устроили ему одноклассники.
Обычный подросток, с редкими волосами на голове, через которые просвечивала кожа черепа, с тонкими, как нитка, губами, острым носиком и огромными серыми глазами…

* * * * *
Он все спрашивает меня, схватив за руку, точно боясь, что я убегу, не дав ему ответа:
— Кто ненормальный? Я или они? Ведь это ненормально — ставить на колени человека…
— Ненормально.
— Ведь это ненормально — брать и …
— Подожди, — останавливал я его. — мы выпишемся отсюда. Ты перейдешь в другую школу…
— В корпусе напротив сидит парень, он по больницам уже восьмой год. Вдруг и нас так?
— Во-первых, ты не в корпусе напротив, а во-вторых, тот парень, в отличие от тебя, убил двух человек топором, а одного еще живого облил бензином и …
— Не надо!
— Хорошо. А вот чтобы тебя выписали и не били, а может быть даже любили, тебе надо стать, как все. У нас, в обществе, где мы с тобой живем, очень важно, даже необходимо, стать как все…
— А это как?
— Ну, во-первых, не подпевать музыке, которая звучит из деревьев…
Он улыбается.
— Это можно. Хотя, если бы ты слышал эту арию…
— Я не люблю русский рок.
— Это опера!
— Ах, да. Его казнили, а она упала с крыши небоскреба…
— Замка. Потому что не могла больше жить.
— Вот этого и не надо говорить. Притворись, что тебе нравится «Модерн токинг»…
— Ну, хорошо.
— И не только в песнях. Везде. Мир очень прост. Ты не любишь смотреть на деревья и грустить о девушке, рухнувшей с замка. Ты хочешь работать и получать побольше денег. Хочешь жениться на девушке с большими сиськами. Размер должен быть подходящий. И завести детей. Квартиру кооперативную. И, хотя девушки у тебя нет, ты придумай. Только не эту дохлячку, которая непонятно по какой причине кинулась, а нормальную. С сиськами…
— У меня есть девушка.
— Свисти.
— Есть. Я могу про нее рассказать врачам.
— Хочешь жениться на ней?
— Нам надо ближе познакомиться , понять, совпадают ли наши интересы.
— Нет. Ты хочешь жениться на ней. И, придя с завода, плотно поужинав, заниматься с ней продолжением рода. Разложив недавно приобретенный на двенадцатую зарплату диван-кровать «Родина» . Радио приобретешь чуть позже. На премию. И вот тут-то и послушаешь оперу про доходягу, которого должны казнить и его бабу, у которой поехала крыша. Или лучше скажи про «Модерн токинг». Понял?
— Понял. Я все равно боюсь, что меня не выпишут. Поймут, что я терпеть не могу «Модерн токинг»…

Где-то недели через три его выписали.
Еще на неделю позже выписали и меня.

* * * *
Для кого -то месяц — много. Для кого -то — мало. Время то тянется, то летит. Прошел всего лишь месяц…. куда же вы делись, друзья мои? Или больше времени прошло? Ах да, конечно. Школа закончена, экзамены сданы и море уже обнимает вас…
В Москве жарко, но когда открываешь окна, то ветерок врывается, несется из окна в дальний угол, и наткнувшись на препятствие, растворяется, принося свежесть.
— Алло! Да, я. А, это ты, Каварадосси?
Да, это он. Зовет гулять. Зовет в оперу.
— Уже купил три билета?
И мы идем по бульвару от метро. Втроем в оперу. И согласованно врем его девушке, что познакомились в санатории. Говорить о том, что оба мы лежали в психушке, нельзя. Он просил.
— Познакомились в санатории. — говорю я ей, когда мы идем в театр. — я там отдыхал. После психушки.
Я всегда говорю такое, чего другие стесняются. Психиатр почему-то называл это суицидальным поведением.
— Вы лежали в психиатрической больнице? — она смотрит на меня с любопытством.
— Ага. А потом познакомились.
Она небольшого роста, полненькая девушка, брюнетка с кудряшками под негритянку и красивыми голубыми глазами.
— В санатории. — добавляет мой товарищ. — Там оба отдыхали.
— А расскажите про психбольницу, — просит она.
— Что рассказать?
— Что чувствует человек… и вообще…
Она теряется. По-моему ей становится неудобно от своего собственного любопытства.
А еще я вижу, что нравлюсь ей. И это видит мой товарищ.
— Человек чувствует себя так, будто тот, кого он любил, уже убит и исчез из этого мира, а самому ему пришлось бросится с крыши замка и он летит, летит, летит… и хочет, чтобы полет закончился, и боится разбиться о камни площади. И все летит, летит…
Мы молчим. Все так же бредем по дорожке, между деревьев, в кронах которых для него, моего друга, звучит музыка. Но не для меня.
— Это как в опере. Жизнь, получается, похожа на оперу?
— Похожа, — отвечает он. И смотри туда, вверх. Как всегда. Лицо его на мгновение преображается. Точно светится мягким светом изнутри. Из-под кожи. И он не видит ничего вокруг. Не уж то за это его били одноклассники?
— Только не для меня. — говорю я, опять купаясь в собственной откровенности. — я оперы не понимаю. Дальше «Модерн токинг» не продвинулся. Совершенный остолоп.
— Ну, зачем так?- спрашивает она и неожиданно касается моей руки. — Вы послушаете и узнаете. Пучинни — это прекрасно…
И мне очень хочется согласиться. Но я все еще лечу с крыши замка. Лечу, лечу, лечу и никак не могу упасть.
И поэтому я убираю свою руку от ее.
— Есть люди, — говорю я, — которые ездят в санатории и слушают оперу. А есть те, кто лежат по дурдомам и работают на заводе, за зарплату… у меня дела. Я не пойду с вами.
Только тут мой товарищ поворачивается ко мне. Видно музыка в кронах деревьев прервалась или он, наконец, сумел сосредоточиться на земном.
— Ты что? Мы же договаривались пойти!
— Да. Но я передумал. Пойду посмотрю, не приехал ли в Олимпийский Томас Андрес.
— Ну и зря. — говорит его девушка.
— Пока, — отвечаю я ей.
— Счастливо, Каварадосси! — говорю я ему. — Ты помнишь, что такое нормальная жизнь?
— Да, — отвечает он. И улыбается.
— Размер подходящий. — Улыбаюсь я и жму ему руку.

* * * *
И вот они удаляются, становятся меньше. Последнее, что я вижу: он берет ее за руку. Решился-таки начать нормальную жизнь Каварадосси. Это то, чему я научил его.
А мне, конечно же, некуда идти.
Для кого-то месяц — много. Для кого-то — мало. Время то тянется, то летит. Куда же вы делись, друзья мои? Ах да, конечно. Школа закончена, экзамены сданы и море уже обнимает вас…
Я смотрю по сторонам, и вижу лавку. Сажусь или точнее падаю на нее. Всё. Мой полет закончен. Я приземлился.
И только тут, вдруг, я обращаю внимание на крону дерева. И вижу, как колышется листва на ветру.
И слышу арию, которая звучит на непонятном тягучем языке.
Я слышу прекрасную музыку и я уже не одинок.

* * * *
Это то, чему научил меня он. Мой друг — Каварадосси.

Метки: человек