Телефон/факс:

8 (495) 959-92-76

Неисчезающая любовь

Осень была мягкой и прохладной. Такой она бывает только в конце сентября в центре Москвы и нигде больше. Только теперь, в этот сероватый вечер, он до конца ощутил, что такое эта московская осень. Осень, укутывающая улицы в желтый с красным плед из листьев, осень высокого и прозрачного купола неба, осень бледно светящихся искусственным светом витрин, осень, проглатывающая воспоминания, осень, несущая забытье. Да, она была мягкой и прохладной. Такой она бывает только в центре Москвы.

***
С гулким стуком захлопнулась дверь подъезда, и через пять минут он уже стоял на Петровском бульваре. И вот как всегда, сделав что-то быстрое и необдуманное, он остановился и попытался проанализировать: зачем оказался здесь, что привело его на этот унылый бульвар с мокрыми от дождя скамейками и черными стволами голых тополей, отражающихся в лужах на фоне неба?

***
Если вы захотите обменять маленькую комнатку в коммуналке на Петровском бульваре на двухкомнатную квартиру на Рязанском проспекте, то не думайте, что это совсем уж нелепо. Вполне возможно, найдется человек, готовый и на такую фантастически глупую сделку.
Тем, кто обменялся с ним, повезло, он сам нашел их, сам предложил обмен и сам согласился на не вполне адекватную доплату, впрочем, позволявшую ему прожить какое-то время, предаваясь любимому занятию.

***
С тех пор как ее не было рядом — он спал.

***
Он присел на ближайшую лавку. И ничего, что она сырая: когда сильно хочешь вздремнуть на свежем воздухе, чуть подмоченное драповое пальто разве может стать помехой?
Здесь, на этом бульваре, они гуляли с мамой в те далекие времена, когда она забирала его из школы. Это, кажется, был шестой класс.
Именно в то время он впервые обнаружил, что не нравится одноклассницам. И это было вторым несчастьем, свалившимся на него за всю жизнь. Первым было отсутствие отца. Но когда он привык к первому, тут же возникло второе.
Он довольно быстро определил причины своих неудач. Он был из бедной, неполной семьи. И если до пятого класса его совершенно не смущало, что он не сдает деньги на завтраки, а наоборот, носит из школы бидоны с обедом, то как только ему начали нравиться девочки, то он понял: постыдная его нищета может вызвать у сверстниц только жалость, но никакие другие чувства. И это раз.
А два, три, четыре и даже пять это то, что он был урод.
И это тоже обнаружилось к концу пятого класса. Как сам он не догадывался об этом раньше? Ведь и зеркало было у них с мамой в коридоре, и смотрел он на себя часто, натягивая обувь перед выходом из дома. Но вот теперь, в тот же момент, когда оказалось, что он не может купить на экскурсии по ВДНХ сосиску с горчицей, как весь класс, потому что мелочи у них с мамой не нашлось, вот теперь, вернувшись домой с ужасной выставки, он и взглянул на себя в зеркало точно в первый раз…
Толстые щеки и жидкие волосы (их совсем почти не было, не росли), чуть скривленный набок рот с тонкими губами и до обидного маленькие глазки. Живо, в один миг он сравнил себя со сверстниками и понял, что он хуже всех. Раньше он был таким же, как они, а теперь… и в ту же секунду он догадался, что они наверняка видели то, какой он, и наверняка смеялись над его уродством за его спиной. Это, конечно, было неправдой, его некрасивое лицо и неуклюжая фигура никого не интересовали. Но теперь, когда он узнал, а вернее, увидел себя, то не мог поверить в то, что над ним не потешаются одноклассники и, что еще хуже, одноклассницы.

***
Мать нашла его в коридоре. Он сидел на полу под зеркалом и плакал. Именно не ревел как маленький, а плакал беззвучно и горько, вытирая слезы ладонями, стараясь остановиться. И чем больше старался, чем сильнее стискивал зубы, тем крупнее капли срывались и падали с его ресниц.

— Что ты? – Мать наклонилась и попыталась поднять его голову. – Двойку, что ли, схлопотал?
Он только усмехнулся в ответ. Впервые так горько, так по-мужски усмехнулся, что мать на секунду даже опешила, — таким он стал другим, взрослым.
— Влюбился, – заключила она, и улыбнулась, была уверена, что уж теперь нашла верный диагноз.
Сын посмотрел на нее, и она поняла, что ошиблась.
— Мам, — сказал он спокойно, слез будто и не бывало, — а у тебя есть фотография отца?
Она не ждала такого вопроса. То есть, конечно, она подозревала, что когда-нибудь сын захочет узнать, кто его отец, но оказалась не готова к такому вопросу именно сейчас.
— Мне все равно кто он, – сын помолчал, ожидая ответа, и, не дождавшись, продолжил, — все равно кто и где. Просто, может быть, у тебя осталась его фотография?
Что она могла ответить. Она не знала, кто он и где. Но у нее была его фотография.
— У меня осталась его фотография. – Мать смешно не выговаривала букву «р».
Она ушла из коридора в комнату. Судя по звукам, долго рылась секретере, и вернулась. Протянула на ладони черно-белую карточку — такую, какие лепят на пропуска и в паспорт. – Вот держи, Павлик. Это твой отец.
Сын взял фотку. Подержал в руках мгновенье, другое. Мать ждала, а что ей оставалось?
На Павла глядел его отец. Он был уродом, с маленькими глазками, толстыми щеками и чуть искривленным тонкогубым ртом. Эта тварь, эта уродливая толстощекая тварь, с маленькими глазенками и слюнявым кривым ртом, посмела бросить его мать.
Он посмотрел на мать мельком — знал, что увидит. Мать, кончено, была очень красива.
Потом опять взглянул на фото, уже просто так, чтобы отдать и забыть о нем навсегда.
Протянул карточку маме.
— Тварь, — сказал он спокойно, — уродливая тварь.
— Он твой отец, он… — она совсем была не готова к разговору с сыном…
— Выкинь… — сказал он. – Выкинь эту рожу.
Опираясь о стену двумя руками, Павел поднялся. Почувствовал спиной холодок от зеркала. Обернулся.
Теперь он всегда будет видеть его рожу. Даже если порвать фотографию на мелкие кусочки. Каждый раз, когда он заглянет в зеркало, на него оттуда будет смотреть ненавистный ублюдок, бросивший его мать.
И в эту секунду он понял, как любит маму. Ненависть и любовь слились воедино, стали чем-то одним, неразделимым и главным в его душе.
***
Собственно, ничего не изменилось в его жизни, с тех пор как он увидел фотографию отца. Он просто осознал себя, понял, кто он в этом мире, и, соответственно, понял, как себя вести с окружающими. Правда, окружающие не заметили перемен, в нем произошедших. Никто, кроме мамы, но ведь матери замечают всё. А остальным было глубоко пофиг, как там изменился Пашка.
А сам он понял и согласился со своим вероятным будущим, в котором ему уготовано место где-то в стороне и в котором главным человеком для него станет его мать. Мир стал простым и ясным. Появилась цель.
— Давай съездим в Ленинград, — сказал он как-то вечером, — давай съездим на каникулы в Ленинград.
— Только на летние. – До лета было еще очень далеко, и мать могла пообещать что угодно.
— Хорошо. – Сказал он. – Летом.

***
Он, конечно, ни на минуту не забывал об этой поездке. Сосредоточенно, почти как автомат, ходил в школу учился. Старался по возможности экономить, чего мать не могла не заметить. Мелочь, которую она изредка выдавала ему на выходных, он сохранял в копилке всю до копейки.
Конечно, не из-за этой копилки, но поездка с каждым днем становилась реальным их будущим. Где-то в конце зимы и мама свыклась с мыслью о том, что в ее отпуск они отправятся на неделю в Ленинград. Свыклась, обрадовалась и приняла живое участие в подготовке.
Они вместе листали книгу, принесенную им из школьной библиотеки. Это был обычный альбом-путеводитель из дешевой серой бумаги с мутными черно-белыми фотографиями.
Особенно им нравился Исаакиевский собор. Можно было подняться на его крышу и увидеть весь Ленинград разом. Дух захватывало от такой возможности.

***
Неделя летом в Ленинграде была гораздо лучше, чем он мог себе представить. Каждый день заполнен чем-то важным, значительным, новым…
Крейсер «Аврора» и Медный всадник, Лицей, Петродворец, и наконец, у самого неба на крыше Исаакиевского собора. Чувство, что летишь над этим чудесным холодным городом, чувство такое близкое к совершенному счастью, что трудно было дышать.
Они, взявшись за руки, летели над Ленинградом.
— Мы еще сможем купить мороженое, когда спустимся, мам? Я видел, там продавали у кассы.
— Сможем. – Она улыбнулась, восторг сына передался ей в полной мере. — В стаканчике, с розочкой.
Она не выговаривала «р» в слове «розочка». У нее были большие серые глаза, и белая челка падала на глаза и она хмурилась и сдувала ее, смешно выпятив нижнюю губу.

***

С тех пор они каждое лето ездили на неделю в Ленинград. Эти поездки могли прерваться на два года, когда ему исполнилось восемнадцать лет, и он не поступил в институт. Его могли забрать в армию, но тут как раз и помогла слоновья фигура — подарок человека с фотографии, все так же хранившейся в секретере.
Медицинская комиссия в военкомате признала Павла не годным к службе в мирное время. И хоть среди его сверстников освобождение от почетной обязанности и считалось чем-то совершенно неприемлемым на пути «армия — взросление — женитьба», он не расстраивался. О женитьбе и не задумывался. А вот устроиться на работу и летом уехать с матерью отдыхать он вполне мог.
В Ленинграде есть набережная, с которой в хорошую погоду уходят прогулочные корабли. И можно ехать на корме и ощущать почти жидкий струящийся воздух и капли воды на лице.
— Мам, скажи, ты любила его?
— Кого?
— Моего отца.
— Любила.
— А теперь, — он без труда говорил об этом, здесь, в Ленинграде, они могли говорить о чем угодно. – Теперь ты ненавидишь его.
Она смотрела куда-то мимо шпиля Петропавловской крепости, вдаль, в голубовато-серое питерское небо.
— Нет. Люблю. – И потом тише, как взрослому, — любовь ведь не исчезает никогда. И никуда.
— Как это?
И тут она повернулась к нему и улыбнулась своей прекрасной улыбкой.
— Я гляжу на тебя и вижу его. Понимаешь? Нет, конечно, не понимаешь. Но поймешь. – Она улыбнулась.
Ему было девятнадцать. Но он еще не понимал.

***
Ему было двадцать один, когда она умерла. За неделю до поездки. В июле.
Вернулся из магазина, а она лежит лицом вниз на полу в коридоре.
Он как-то сразу понял, что произошло. Понял, что это был не обморок, не припадок.
Не закричал, не бросился поднимать, а поднял трубку телефона и вызвал скорую. Вызвал так, будто к живой. Будто не знает, что произошло. И даже в конце попросил поторопиться.
Повесил трубку и посмотрел на нее. Сделал шаг. Наклонился. И, запахнув на ней халат, поднял холодное уже тело на руки. Такая сила вдруг взялась в нем, что ни разу не спотыкнувшись, не пошатнувшись, донес ее до кровати. Уложил.
Падая, она разбила губы. Кровь запеклась на щеке и подбородке.
Он сходил в ванную и намочил горячей водой, почти кипятком, губку. И вытер щеку. Не до конца. Сходил еще раз. И еще…

***
Похорон он не помнил. Почти совсем. Крематорий. Много людей. Много. Они всегда с матерью были одни. А теперь было много людей. Много. Вдалеке гроб. Около него много людей… целый зал. Они всегда были одни.

***
Поминки он не помнил. Почти совсем. Было много людей. Жирного ублюдка с фотографии не было.
Троюродная сестра матери, приехавшая из Владимира, сказала тихо, но так, что это было единственное, что он услышал и запомнил:
— Совсем Пашка чумной. Как бы петельку не навязал.

***
Он навязал. Через день, или через два, или через три. Не вышло. Даже несмотря на всю допитую водку, оставшуюся с поминок (примерно полбутылки), было больно и страшно. Шум в голове сильнее каждой секундой и страх, и паника. Турник, к которому он привязал веревку, оказался слишком низок и слаб — сломался под Пашкиным весом. Турник этот когда-то делала для него мама.
На шее остался красный след. Его никто и не заметил, когда отмечали девять дней.

***
Вскоре он дал объявление об обмене квартиры. И, естественно, очень быстро нашел желающих. И так же быстро оказался здесь, на Петровском бульваре. Сложил в своей комнатушке их с матерью вещи.

***
За ним с гулким стуком захлопнулась дверь подъезда, и через пять минут он уже стоял на Петровском бульваре.

***
А через десять минут он спал на мокрой лавке.
С тех пор как ее не было рядом, он все время спал.

***
— Проснитесь, вы замерзнете. – Она смешно выговаривала букву «р».
Он открыл глаза.
— Нельзя спать на мокром, — да, она смешно выговаривала букву «р».
У нее были вьющиеся каштановые волосы, челка, большие глаза и чуть длинноватый нос. На ней было зеленое матерчатое пальто с поясом и коричневые сапоги на молнии.
— Я больше не буду. – Он улыбнулся. – Мне приснился Ленинград.
— Я там никогда не была. Где только не была, а там нет. – Она дунула, и челка взлетела в верх. – Как вас зовут?
Он назвал свое имя, а она свое.
— Надо обязательно съездить в Ленинград. – Сказал он. – Там есть Исаакиевский собор.
— Я знаю. Может, и получится. Следующим летом.
— Обязательно.
— До свидания. – Сказала она, отвернувшись, пошла поперек бульвара. Остановилась. Обернулась. – Мне домой. И вы бы не сидели. Правда, холодно же.
— Ничего. Я еще немножко, – сказал он. Она кивнула и пошла к ближайшему дому. Зашла в арку.
А через несколько минут в окне на четвертом этаже загорелся свет. А еще через мгновенье появился ее силуэт. Он махнул ей рукой. И она помахала в ответ.
И для него этот взмах означал, что тогда, в Ленинграде, мама была права.

***
Любовь не исчезает никогда. И никуда.


Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!