на наш Телеграм
Частые разводы, приложения для легких знакомств — кажется, сегодня ценность любви ничтожна. А традиционные ценности утверждают другую крайность: любовь «по долгу». Создается впечатление, что идеологии и «свободы нравов», и «слепого фундаментализма» что-то недоговаривают… Жак Лакан, философ и психолог, заявляет, что любовь лежит в сердцевине нашего бытия и нуждается в пристальном внимании.
Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем.
Песнь Песней 8:7
Переоценка всех ценностей?
Настоящее «гипермодерное» время по отношению к вопросу любви между мужчиной и женщиной характеризуется двумя разнонаправленными, но связанными друг с другом тенденциями, имеющими, как думается, один общий корень.
С одной стороны, можно говорить о том, что любовь находится в стадии девальвации. Частые разводы, распространение порнографии, приложения для легких знакомств и быстрых сексуальных связей без обязательств, культура пикапа, гендерный релятивизм — все это вынуждает думать, что ценность любви ничтожна. Сегодня один партнер, завтра другой. Так ли это важно?
С другой стороны, так называемые традиционные ценности часто утверждают другую крайность. За ширмой домостроя любовь сводится к долгу. Ради долга, по сути, происходит «принуждение к любви», когда самим чувством пренебрегают. Это идолопоклонство перед долгом — тоже какой-то тупик. В фундаменталистской риторике любовь и секс часто становятся табуированной темой.
Создается странное впечатление, будто идеологии «свободы нравов» и «слепого фундаментализма» что-то недоговаривают, они будто что-то скрывают и действуют заодно.
Возможен ли в «вопросе любви» какой-то иной подход?
Жак Лакан, философ и психолог, о котором далее пойдет речь, утверждает, что да. Он заявляет, что любовь лежит в сердцевине нашего бытия, она являет встречу с неизвестным не только во внешнем мире, но и во внутреннем. А потому «вопрос любви» нуждается в пристальном внимании. Более того, по его мнению, он находится в центре и философского дискурса, и вообще темы познания как таковой.
Но обо всем по порядку.
Кто такой Жак Лакан?
Считается, что у Зигмунда Фрейда не было равновеликих ему последователей. Ученики Фрейда либо разрабатывали какие-то частные, малосущественные направления фрейдовского психоанализа, не вникая, по сути, в базовые, основополагающие аспекты, либо они в значительной мере отошли от идей Фрейда и пытались создать что-то свое. Такое развитие фрейдизма не устраивало Жака Лакана. Поэтому он в своих исследованиях занялся ревизией теории Фрейда. Лакановский «возврат к Фрейду» поставил во главу угла «проблему желания». В центр своего творчества Лакан ставит вопрос о субъекте как субъекте, с которым надо разговаривать, а не только изучать его. Отсюда и интерес к языку. Сейчас многие о психоанализе Фрейда говорят сквозь призму Лакана и называют этот психоанализ психоанализом Фрейда — Лакана.
Лакан пытается обосновать возможность лечения и диагностики психических заболеваний через речь.
Три психических регистра: реальное, воображаемое, символическое
Лакан вводит три психических регистра: регистр реального, регистр воображаемого и регистр символического. Он, как и Фрейд, апеллирует к детскому опыту, говоря, что младенец живет в недифференцируемом реальном мире. Взрослея, ребенок входит в человеческую коммуникацию через «опыт зеркала». «Зеркалом» становится его мать. Младенец переносит свое внимание на мать, и через мать (как бы глазами матери) смотрит на весь остальной мир, познавая и структурируя его, используя свой и матери взгляд и голос. Копируя поведение матери, он внутри себя самого строит свой собственный мир. Этот (уже не реальный, а воображаемый мир, стадия «зеркала») длится, когда ребенку от полугода до полутора лет.
Символический мир возникает позже, когда ребенок овладевает знаковой структурой. Он начинает жить в мире языка и символов (обычно после полутора лет). Лакан большое внимание уделяет понятиям означающего и означаемого. Означаемое — это предмет или явление, а означающее — это то, как мы это явление описываем. У людей общий язык и мир символов — означающее, но мир означаемых разный.
Потребность — удовольствие — наслаждение
Размышляя о «проблеме желания», Жак Лакан создает следующую триаду: потребность — удовольствие (требование) — наслаждение (желание быть признанным). Потребность — это когда человек удовлетворяет основные базовые потребности: еда, сон, крыша над головой и т. д. С удовольствием связаны избыточные потребности. А наслаждение подразумевает предельное переживание, экстаз. В конце наслаждения субъект как желающий субъект исчезает.
Желание у Лакана противостоит закону в широком смысле. Закон — это воля метафизического Отца, некий базовый архетип психоанализа.
Одна из основных мыслей Лакана заключается в том, что современный мир ориентирован на служение благам как базовым потребностям, игнорируя все то, что касается отношения человека к желанию, а значит, и отношение человека к любви, ведь именно любовь как сложное переживание вскрывает отнесенность субъекта к желанию. Утилитаристское пользование любовью уничтожает саму возможность любви. Отсюда и этика Лакана — это не этика блага Аристотеля, а этика желания. В основе этой этики стоит то, как субъект осуществляет себя в качестве любящего субъекта.
Теория любви
Такое сосредоточение Жака Лакана на теме любви, наверное, и принесло психоаналитику широкую популярность.
Согласно его подходу, субъект как желающий субъект формируется в поле любовного отношения. Любовные переживания вскрывают фантазм субъекта. Фантазм — это бессознательное представление субъекта о предмете любви. О пути формирования фантазма можно только догадываться. Тут может быть и фундаментальный фрейдовский принцип, декларирующий, что мужчина любит только ту женщину, которую любят другие мужчины (поскольку женщина, по Фрейду, — средство обмена между мужчинами). Или же в основе бессознательного любовного чувства лежат какие-то детские ассоциации. Часто любовный фантазм связан с представлением субъекта о прекрасном, с его культурным бэкграундом. Также он зависит от судьбы влечения субъекта.
Объект любви становится как бы «вторым зеркалом» подобно тому, как «первым зеркалом» в детстве была мать. В опыте любви внутри самого субъекта формируются отношения между Я и идеальным Я (тем, кем субъект хочет себя видеть), что свидетельствует о нарциссическом характере переживания.
Объект любви становится таковым, поскольку он вписывается в рамку фантазма субъекта. В рамке фантазма проступает «объект a» — агальма, сокровище сердца, которое субъект любви почему-то находит именно в этом человеке. Важно при этом, что агальма, особое чувство, присутствует в самом субъекте любви, а объект любви лишь помогает пробудить это чувство, но в этом отношении он все равно не теряет свою уникальность.
Любовь и смерть
Субъект любви захватывается образом: он отдает свое Я другому, как младенец отдает свое несформированное Я матери и получает в результате обратно свою новую идентичность. Субъект смотрит на мир глазами того объекта, который он любит. Как мы говорили выше, в любви есть нарциссическая подоплека, поэтому в любви есть ненависть: субъект любви хочет занять место объекта любви (потому что в этом месте он обнаруживает собственное совершенство), но не может сделать этого и начинает предмет своей любви ненавидеть. Такая любовь часто сопровождается агрессией. Психоанализ выявил глубокую родственную связь между любовью и ненавистью. Здесь Лакан вводит термин «ненавлюбленность», который означает соединение двух чувств: ненависти и любви.
Лакан вторит Фрейду и другим мыслителям, подчеркивая, что есть глубинная взаимосвязь Эроса и Танатоса: «подлинная, “настоящая любовь” невыносима, для ее описания применима формула “не до тех пор, пока смерть не разлучит нас, а до тех пор, пока она нас не соединит”». Также, если объект любви — это «зеркало», то в зеркале можно увидеть только глаза, но не взгляд. Зеркальная связь, первичное отношение субъекта к своему отражению в зеркале, проявляется в агрессивности. Взгляд и есть то утраченное живое, поэтому в любви с нарциссическим признаком всегда есть тема смерти. В нарциссической любви заключена разрушительная сила Танатоса. Танатос вынуждает субъекта выйти из созданной им для себя нарциссической оболочки.
Познание смерти как некоего своего чувственного предела связано с самопознанием, когда человек вынужденно ставит границу своему нарциссизму и часто при этом меняет свою идентичность. Таким образом, мы наблюдаем своего рода драму познания, в результате которой происходит рождение желающего субъекта. По сути, как в детстве, повторяется процесс сепарации: Другой (с большой буквы) обнаруживает себя через символическое и ставит запрет на слияние с матерью, мать уходит от ребенка за отцом, ребенок начинает свою самостоятельную жизнь (по Лакану, Другой — это место в бессознательном, куда направлено внимание и желание признания). Маньяки и психопаты не прошли стадию сепарации, в которой человек узнает, что он не всесилен, что он не может полностью управлять матерью (или во взрослом возрасте — объектом желания, возлюбленной).
Сублимация и образ «прекрасной дамы»
В любви проявляется сущностное субъекта. Любовь — это когда в человеческий мир врывается реальное. Существует какая-то любовная иерархия. По Лакану, любовный опыт завязан на желание желать желание другого. При этом есть и встречное желание: я желаю, чтобы меня желали. Желание быть желанным значит желание быть признанным.
Лакановское понятие сублимации не такое, как у Фрейда. Если у Фрейда под сублимацией обычно понимается трансформация сексуальной энергии в иную сферу деятельности, то у Лакана оно означает, что внимание субъекта перенаправляется с объекта любви, с образа на собственное желание — это не отказ от сексуальной цели. В сублимации происходит упразднение образа, внимание перенаправляется с объекта на собственное желание.
Куртуазная любовь ведет к сублимации, когда время действует таким образом, что чувства как бы перегорают и пламя любви уменьшается, переходя из внешней области отношений во внутреннюю.
О похожем перегорании или даже любовном выгорании (когда чувства совсем исчезают) можно говорить и в ином случае.
Оригинальным образом трактуя евангельскую притчу о богатстве («трудно богатому войти в Царство Небесное» (Мф 19:23), Лакан говорит, что «богатому полюбить трудно». Ссылаясь на свой долгий опыт психоаналитической практики, он считает это свое утверждение практически доказанным: богатство ведет к бессилию. Если в сублимации чувства уменьшались потому, что были слишком сильными, то теперь они совсем отсутствуют (огонь невозможно разжечь). Вот как Лакан обосновывает это: богатый вынужден идти окольными путями; будучи богат, он вынужден покупать; покупая, он сбивает цену, обесценивает объект любви, что ведет к уменьшению чувства; помимо этого, он окольными путями пытается спровоцировать то, что никогда не сможет приобрести прямо — желание Другого. Не поэтому ли жены богатых так часто ищут любовников на стороне? Но, наверное, верно и прямо противоположное: «чрезмерная бедность» обрекает субъекта любви на невозможность получить взаимность, т. е. ответное встречное желание. Крайности дисгармоничны. Гармония лежит где-то посредине между крайностями.
В сублимации меняется место взгляда, поэтому эти стороны уравниваются, уравнивается влечение и желание (наслаждение и удовольствие). Но есть верность событию любовной встречи и уход от идеализации. Поэтому гармоничная любовь становится возможной. Любовное переживание — это встреча двух нехваток. Любовная сублимация — это поддержание состояния нехватки. Важна не «прекрасная дама» как реальный объект, а поддержание чувства, которое может быть долгим.
Четыре дискурса Лакана
В попытке придать формализацию психоанализу, а также с целью как-то упорядочить цепочки означающих, в 1969 г. Жак Лакан формулирует концепцию «Четырех дискурсов». В своем подходе он говорит о том, что существует четыре фундаментальных типа дискурсов, которые вытекают один из другого: дискурс господина, дискурс университета, дискурс истерика и дискурс аналитика. Дискурс господина выстраивает структуру власти, что включает директивные языковые маркеры, не подлежащие критике постулаты и т. д. В эпоху Просвещения с усилением роли науки в общественном сознании и с возрастанием влияния университета в широком смысле возникает университетский дискурс. Он, в чем-то замещая по сути дискурс господина, говорит от лица «объективного знания», утверждает научную иерархию и околонаучную бюрократию.
Однако оба эти дискурса не делают человека счастливым, часто приводя его к фрустрации и растерянности. Неудовлетворенное желание субъекта прорывается в виде дискурса истерика. Здесь субъект редко что-то утверждает, а больше спрашивает, требуя ответы на экзистенциальные вопросы бытия.
На помощь фрустрированному субъекту, чтобы вывести его из трагедий предыдущих дискурсов и неудачных попыток овладения реальностью жизни, приходит фигура и дискурс аналитика. Аналитический дискурс позволяет субъектам говорить о том, для чего нет ни места, ни слов в других сферах жизни индивида.
При чем здесь Истина?
Однако вопрос «овладения реальностью», как представляется, не так прост. От него нельзя отмахнуться, вывести его за скобки или отдать на откуп исключительно аналитическому дискурсу, поскольку это не только вопрос самого субъекта, но также и вопрос познания внешнего по отношению к субъекту мира. Лакан специально не заостряет его, хотя и пытается говорить о границах дискурса. И здесь не обойтись без понятия «знание» и связанного с ним понятия истинного знания, т. е. истины. Для Лакана за практикой знания скрывается наслаждение. Поэтому вопрос отношения знания и истины в каком-то смысле ключевой и нельзя этот вопрос доверять только научному дискурсу.
В XX семинаре Лакан не без иронии говорит: «К истине мне всегда, честно говоря, подступиться трудно — не легче, чем к женщине. Я уже говорил вам, что истина и женщина — для мужчины, во всяком случае — одно и то же. С ними одинаково трудно, но что бы ни говорили на этот счет, та и другая, уж так получилось, приходятся мне по вкусу». Сближение истины и позиции женщины было еще у Фрейда (в вопросе Фрейда «Чего хочет женщина?» женщина выступает эквивалентом истины.
Что это? Признание возможности существования иного дискурса («регистр истинного»), по отношению к которому и сам дискурс аналитика становится вторичен? Возможен ли вообще «дискурс истины»?
Наверное, и да, и нет. Дискурса истины не существует в том смысле, что никакая истина не может быть замкнута в букву как таковую. «Истина в букве» — это означающее без означаемого. Истина не исчерпывается буквой, она всегда означаемое. Но с другой стороны, буква, символический ряд могут отсылать к истине, являясь означающим при означаемом. Собственно, отсюда берет начало библейская символизация, основанная как на теофании, так и на выстраивании уникального символического ряда. И этот символический ряд, конечно, может претендовать на особый статус. Тогда дискурс истины — это, по сути, библейский дискурс.
Попробуем поговорить о соотнесении библейского дискурса с подходом Жака Лакана в его теории любви.
Райское бытие
Человек у Лакана выступает в пространстве бытия как субъект нехватки, желание которого обусловлено этим его онтологическим статусом. Библейский миф о Еве, взятой из ребра Адама (Быт 2:21–22), также, по сути, утверждает, что часть себя находится в другом. Надо ли говорить, что библейский миф об Адаме и Еве — это базовый архетип отношений мужчины и женщины? Адам в раю освобождается от проблемы поиска своего «объекта а», агальмы, того, что является сокровищем сердца (ребро, из которого взята Ева, как мы понимаем, очень близко находится к сердцу Адама). Адам и Ева даются друг другу как дар, как следствие богообщения.
После грехопадения, согласно библейскому дискурсу, наряду с другими проблемами человека, появляется еще проблема, связанная с поиском агальмы. Может быть, одно из следствий грехопадения заключается в том, что любовь бывает не взаимна, она «промахивается», становится камнем преткновения. Библейская символика рая может не актуализироваться. Библейский символизм начинается после теофании, после обретения веры. Тогда он становится значимым для субъекта и обретает смысл. Человек ответственен за свое желание, которое он выносит на суд Божий. Если Бог благословляет его желание, происходит ситуация, описанная в Песни Песней — торжество райской любви. Если нет, человек погружается в Каинову обиду на Бога и людей («люта как преисподняя ревность» (Песн 8:6). Происходит травма любви.
Протоиерей Александр Шмеман в своей книге «Водою и Духом» связывает «овладевание реальностью» с Крещением и с вхождением в церковное собрание. В Крещении человеку возвращаются духовные дары, утраченные при грехопадении: царство, пророчество, священство. Как царь человек теперь находится в гармонии с творением и властвует над ним, как пророк он слышит голос Божий и чувствует дыхание Духа Божьего, как священник он может благодарить Бога и приносить духовные жертвы. Теперь как следствие «овладевания реальностью» и любовная встреча может стать состоявшимся духовным событием, а не травмой любви.
Библейское символическое начинается после прохождения смерти. Теофания в Крещении — это смерть и воскресение. То, что у Лакана связано со стремлением к смерти, у христиан может быть отрефлексировано как опыт победы над смертью. Центр гравитации смещается. Для победы в чувстве «ненавлюбленности» любви над ненавистью нужен воскресный опыт.
Агальма, воспламеняющая любовное желание, по-прежнему скрыта в бессознательном. Верующему человеку важно не отказываться от нее и не соглашаться на подмену и девальвацию любви, которые могут выступать, скажем, под маской долга.
При этом задача все та же: обратить бессознательный (или сверхсознательный) образ в символ. Символическое у Лакана предшествует реальному. Но в библейском символизме наоборот: событие теофании предшествует продлению библейского нарратива. Адепты так называемой «слабой теологии» ищут нуминозного события (и часто хотят уйти от символического), а вошедшие в пространство события, думают о нарративе (символическом ряде), о том, как посредством слов выразить пережитое — пророческий сон надвигается на реальность и структурирует ее. Субъект живет «во сне» символа, видит «сквозь тусклое стекло».
Этика желания Лакана противостоит этике блага Аристотеля и этике закона как внешней силе, оформляющей жизнь субъекта. В каком-то смысле это противопоставление похоже на противопоставление закона и благодати в диалектике апостола Павла. Благодать, опознаваемая через чувственный опыт, делает желающего субъекта свободным от пут закона. Но, конечно, ответственность с субъекта и серьезное отношение к своему желанию с него не снимаются.
Полностью статью Андрея Дударева о Жаке Лакане читайте в нашей медиатеке.
