Заметить Христа в творении: Евхаристия памяти

Доменико Гирландайо. Тайная вечеря. 1480. Фреска. Трапезная церкви Оньисанти, Флоренция

Что такое вера? Не есть ли это открытие в себе взгляда, который преображает все вокруг, позволяет увидеть мир в абсолютно новом свете, разглядеть во всем окружающем Божественное присутствие? Взгляда, который высекает искру красоты и поэзии из каждого будничного момента, превращая его в Событие Встречи? Об этом — размышления протоиерея Владимира Зелинского, современного религиозного писателя, философа, богослова.

«Ты удостоил мою память

Своего пребывания… сделал ее

Твоим жилищем с того дня, как я узнал Тебя»

(Блаженный Августин.

«Исповедь», книга 10, XXV)

Что будит память

Есть два внутренних побуждения, стимулирующих работу нашей памяти, как бы два удара молоточком, которые высекают воспоминания, таящиеся под спудом: перенесенная некогда боль (во многих ее разновидностях: стыд, гнев, злость, обида…) и благодарность. Голос благодарности куда более тихий, чем скрежет боли, зато у благодарности больше тем, вариаций, имен. Благодарность, кому бы она ни была, — это зашифрованная весть о Боге, о Котором мы узнаём еще до того, как овладеваем языком или только начинаем учить алфавит веры. Иногда оба эти вида памяти — та, которая отзывается болью, и та, которая откликается благодарностью, — соединяются вместе. «Нет ничего страшнее памяти смертной и дивнее памяти Божией, — говорит Добротолюбие, — та вселяет спасительную печаль, эта исполняет духовным веселием. Ибо пророк Давид поет: Помянух Бога и возвеселихся (Пс 76:4), а Премудрый учит: поминай последняя твоя и во веки не согрешишь (Сир 7:39)» (Илия пресвитер, Добр. III, 432).

Зло и беспамятство

Иногда, чтобы убедиться в благословении дара памяти, нужно прибегнуть к доказательству от противного: не от беспамятства ли совершается в мире большая часть зла? Когда приходит враг человека, он похищает Слово, некогда посеянное в нас (Mк 4:15), воруя прежде всего память или наводя на нее столбняк. Иной раз он грабит в открытую, среди бела дня, даже и не прячась. Всякий полагает, что может держать в жесткой узде если не поступки, то, по крайней мере, содержимое своего сознания. Ибо нам в слепоте нашей кажется, что все, мыслимое нами, — целиком наше, неотделимо от подручного нам я, которым мы можем распоряжаться по своему усмотрению. Но случается так, что кто-то вдруг словно отрубает это усмотрение от всего, что им движет и его держит, не только от системы «нравственного оповещения», но иной раз и от здравого смысла, даже инстинктивного чувства опасности. Вошел же сатана в Иуду… (Лк 22:3), вошел, не представившись, надев личину житейской хитрости или еще чего, и вот, не зная, как и почему, Иуда отдал в его распоряжение глаза свои, и расчеты, и пути шагов. Не с одним Иудой могло такое случиться, и тогда, с одной стороны, сатана вершит свое дело, а с другой — отданный ему в наем человек поодаль за ним наблюдает, но помешать сатане не в силах, да и не хочет, ибо в то мгновение отдан ему.

Впрочем, это мгновение, бывает, длится чуть ли не всю жизнь.

Паралич памяти

Большинство преступлений совершается в забвении о том, что клетка со львом рыкающим никогда не закрыта. Случилось мне однажды читать признания одного цивилизованного убийцы, и не кого-либо, а прокурора по профессии, способного к детальному анализу своих актов. В момент убийства, как он признаётся, память его была полностью парализована. Прошлое (положение в обществе), как и неотвратимое будущее (наказание и бесчестье), не говоря уже о том, что оставалось от соображений моральных, почему-то перестало вовсе существовать.

Протоиерей Александр Шмеман

Он действовал в жестких рамках логики заранее выработанного плана, на трезвую голову, но повинуясь при этом заранее сложившейся необходимости, как будто продиктованной извне. Все время убийства, казалось, свелось к этому длящемуся мгновению абсолютно рационального безумия, которое почти тотчас оставило его, едва лишь дело было сделано и «задание» выполнено. Сколько же людей, что называется, «оступившихся», могли бы признаться: да, именно так и было!

Внезапное ослепление, словно выпавшее из времени, и тотчас оторопь: как я мог? Да был ли то действительно я? Не идет ли речь о состоянии наваждения, снимаемом на пленку памяти, наблюдающей за собой со стороны, но не способной оказать ни малейшего сопротивления некой чуждой силе, управляющей нашими идеями и руками?

Трезвение

Вся аскетическая литература настаивает на необходимости владения собой, на достоинстве «трезвения», которое следует «стяжать». Но что же такое «трезвение»? Мы владеем по-настоящему своей личностью, когда соотносим себя с внутренним образом, сложившимся в нас, с иконой, с первообразом, о котором обычно не вспоминаем, но интуитивно осведомлены. Мы становимся собой, когда, трезвея от угара страстей, начинаем оценивать себя с высоты призвания, которое кто-то вложил в нас. Ибо человек отрезвленный несет в себе не только здешнее, но давнее, вышедшее из Света истинного, христоносное я. Творя воспоминание о Христе, мы способны вспомнить в Нем и себя. Молитвенная память, о чем говорит опыт святых, «взрывает ключи» подлинного, когда-то втайне созданного человека, сотворенного по образу и подобию, падшего в Адаме, восстановленного в Иисусе. Память изводит его из тени житейских воспоминаний, одни очищая, от других очищаясь.

Евхаристия как первозданность творения

Евхаристия позволяет увидеть первозданность творения, скрытую в вещах или стоящую за ними. Ибо если элементы этого мира, крошечные фрагменты творения становятся Телом Господа, когда мы просим Его об этом, то, значит — безумная догадка! — из всего, что Им создано, человек может построить для Него жилище, всякую вещь сделать местом Его пребывания. Об этом говорят, не сговариваясь, протоиерей Александр Шмеман и митрополит Иоанн Зизиулас.

Под видом воспоминаний

Тайная Вечеря, до того как она совершается на алтаре, остается «сложенной» в памяти общины (скорее даже пра-общины, которая ей предшествовала). Община соучаствует в таинстве, со-бытийствует в нем. Мы причащаемся Телу и Крови под видом хлеба и вина, но и под видом «воспоминаний» о Христе, живущем в той памяти, которую нам дали даром Писание и Предание. Воспоминания молятся, и молитвы вспоминают; Пасха в иерусалимском доме совершается здесь и сейчас. Хлеб и вино, освященные тогда, сохраняются в Предании Церкви подобно преждеосвященным дарам. Не только анафора, но и вся Литургия есть свиток воспоминаний, пресуществленных в молитву.

Значит и воспоминания, мысли — они тоже могут быть как хлеб и вино?

Хлеб с Небес

Умножение хлебов несет в себе пророческое ви́дение хлеба, сшедшего с небес, как называет Себя Христос, служит ли оно прообразом Евхаристии? Иисус насыщает пятью хлебцами и двумя рыбками толпу народа. После Своего Воскресения Он будет насыщать Телом Своим одно поколение христиан за другим. «Ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый, Христе Боже наш», говорится в анафоре литургии свт. Иоанна Златоуста. В этом состоит одно из апостольских призваний: совершать таинство умножения хлебов, когда Христа по плоти уже нет рядом с нами, творить в воспоминание Христа в евхаристическом хлебе, который становится Его Телом и Его Церковью, устраняясь при этом самому. Быть словом Иисуса, жестом Иисуса, вестью Иисуса, чудом, творимым Его руками, наконец самим сакраментальным, тàинственным Его присутствием, не заслоняя ни на краешек это присутствие собой.

Прапамять

Вместе со свободой Бог дал человеку память и поместил ее в сердце, чтобы сделать их Своим жилищем, как и разум, чтобы помочь ему отыскать то и другое. Но — возразят — разве сердце и память не суть вместилище помыслов ветхого человека? Конечно, но здесь проходит граница между человеком ветхим и новым, тем, в кого Бог вселяется со Своим знанием, со Своей памятью. Что это значит? Что вспоминает та пра-память, о которой мы чаще всего не знаем? Платон полагал, что в основе наших знаний лежит врожденное воспоминание, указуя устами и диалектикой Сократа на интуитивное знание квадрата, существующее до всякого понятия о нем («Менон»). Возможно, эта догадка относится к тем архетипам, которые никогда не исчезают из тезауруса философских идей. Мой опыт человека, однажды вспомнившего о Боге, о Котором он до тех пор не знал, хоть и слышал, говорит, что в основе нашей пра-памяти лежит пра-воспоминание о Лице. Когда Давид говорит, что созидаем был втайне в утробе (см. Пс 138), его воспоминание обращено не к тому зародышу, каким он когда-то был, но к Лицу, которое над ним склонилось. Это Лицо становится началом нашего узнавания других лиц, ибо каждый из нас узнаётся (или не узнаётся) другими, людьми и вещами, но прежде всего узнаётся Богом, Который хочет найти в нас собственный образ.

Благодарение вещей

Вот и благоразумный разбойник, распятый по правую руку, откуда мог набраться благоразумия? Как мог он вспомнить о Царстве, о котором едва ли слышал? Помяни меня, Господи… Между тем, его подельник, мучась и умирая, был смертельно отравлен забвением… Память Божия есть дар целиком безвозмездный и врожденный, и в то же время его следует выбрать, найти, облечь в вещество мысли, тепло благодарности.

Нам следует вернуть то, что мы уже получили. По-гречески апостольское о всем благодарите (ἐν παντὶ εὐχαριστεῖτε) означает творить Евхаристию во всех вещах. Благодарение вещей — это один из тех языков, на которых Творец говорит нам о Себе. Из блаженства слышащих Слово, из благодарения рождается и настоящее наше я. Оно творится как воспоминание о Христе в людях и ангелах, тварях и всяком дыхании, в живых и усопших… Бог не сотворил для нас смерти.

«Мечущаяся необходимость»

Тогда познаю, подобно как я познан, — говорит апостол (1 Кор 13:12), познаю себя в вещах, познаю в своих грехах, познаю в людях, вижу — пусть и сквозь тусклое стекло — себя перед Богом. Это познание рождается в памяти, а память не есть существо, живущее само по себе, память мы для себя выбираем. Вспоминая, всякий раз мы находим то прошлое, которое хотим или боимся найти. Когда выбираем Бога, то открываем себя Его познанию. Когда выбираем радость, то она приходит к нам отовсюду. Когда выбираем зло, память навязывает его как нечто неотвратимое. Когда выбираем противостояние, то населяем мир врагами. Когда говорят, что абсолютная власть развращает абсолютно, ни к чему это не относится в большей мере, чем к памяти. Она развращает ничем не стесненной свободой выбирать самого себя. Ошалев от нее, память готова и метаться весь век между дебрями прошлого и миражами будущего. Она есть своего рода «мечущаяся необходимость», живущая в нас (выражение Я. Э. Голосовкера).

Приношение свободы

Всякое воспоминание о Христе, когда мы творим его, должно начинаться с приношения Ему той самой мечущейся свободы-необходимости. Речь не идет об отречении от трона для последующего удаления в упоительную ссылку у моря, но о постоянном усилии памяти, охватывающем все наше существо. Изменить память означает преобразить свою свободу, замагнетизированную прошлым, освободиться от него как от ненужной собственности, ибо из прошлого, угнездившегося в сердце, исходят злые помыслы (Мф 15:19). Свобода человека состоит в «обращении» прошлого в настоящее, которое предстает как дар. Как Царство, которое вот сейчас приблизилось. Можно назвать это изменение «евхаристией памяти».

Адамово «я»

Существует школа молитвы, которая учит «обнажению» нашего существа, умению заглянуть в подлинное свое я. Оно открывается, согласно восточной традиции, с обретения смертной покаянной памяти. Но та память, которая как цепью приковывает нас к неизбежности смерти, в то же время освобождает от нее. «Память в видении аскезы, в глубинном зове веры… открывает, что Некто, победно сошедший в ад и сходящий в него, навсегда становится преградой между ничто и нами» (Оливье Клеман). Преодолевая плотную породу «беззакония», явного, как и скрытого, образующего преграду между Богом и нами, память освобождает или очищает себя для Него. Подлинное наше я открывается в таком воспоминании, не скользящем как тень от дыма, но деятельно творимом, исповедуемом, прелагаемом в образ, данный нам от начала. И тогда Христос изображается в нашем существовании. Он выходит из мглы, таящейся в человеке, со словами: Ныне же будешь со Мною в раю. Это то самое Адамово наше я выходит из ада, ухватившись за корни, сокрытые со Христом в Боге (Кол 3:3) и прорастающие в нас.

Ибо Господь знает всякое ве́дение и прозирает в знамения века (Сир 42:18).

Из книги «Заметить Христа в творении. Эссе и размышления». — М.: Никея, 2022

Поделиться в соцсетях

Подписаться на свежие материалы Предания

Комментарии для сайта Cackle