на наш Телеграм
Анна Ахматова пережила две мировые войны, русские революции, 1930-е годы. Она была удостоена особой чести — только ее и Михаила Зощенко упоминает постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Своим молодым друзьям она говорила: «В России надо жить долго, тогда и до хорошего доживешь». Ключевое слово «в»: поэтесса не помышляла об эмиграции, любила Родину, даже когда она была Советским Союзом, и, что для нас важно, говорила об этой любви в своих стихах. О том, что в литературоведении называется «патриотической лирикой Ахматовой», в лектории Феодоровского собора (Санкт-Петербург) рассказала кандидат философских наук Марина Михайлова.
Город, который мы ни на что не променяем
1915 год. Идет Первая мировая война. Николай Гумилев на фронте, куда он рванул вопреки освобождению от воинской обязанности — у него был сильный астигматизм. Все вокруг очень боялись оказаться военнообязанными, а он доказал врачам, что при своем косоглазии очень хорошо стреляет. В итоге получил два Георгиевских креста.
Впрочем, Гумилев считал, что военная служба не для всех. Есть история, что незадолго до отъезда на фронт они с Ахматовой обедали на Витебском вокзале и увидели Блока в военной форме. Гумилев сказал Ахматовой: «Отправлять таких людей на фронт — то же самое, что варить суп из соловьев».
В 1915 году Ахматова была в имении Слепнёво со свекровью и трехлетним Лёвой. Там она пишет стихотворение:
Ведь где-то есть простая жизнь и свет,
Прозрачный, теплый и веселый…
Там с девушкой через забор сосед
Под вечер говорит, и слышат только пчелы
Нежнейшую из всех бесед.
А мы живем торжественно и трудно
И чтим обряды наших горьких встреч,
Когда с налету ветер безрассудный
Чуть начатую обрывает речь.
Но ни на что не променяем пышный
Гранитный город славы и беды,
Широких рек сияющие льды,
Бессолнечные, мрачные сады
И голос Музы еле слышный.
Ахматова не ставит под вопрос ценность безопасной, удобной, теплой и светлой жизни, но есть другие варианты. Например, остаться верным Петрограду, потому что, хоть увезти с собой можно все что угодно, город не увезешь. Когда я смотрю на Неву, Петропавловскую крепость, набережные, Исаакиевский собор, на то, как идет лед по Неве, думаю, что, наверное, другим людям где-то живется хорошо, но нам — лучше всех. Потому что мы живем в самом красивом городе на Земле, и это нам ничего не стоит. Самое прекрасное — бесплатно, как закат солнца, которое уходит за порт и за мост Лейтенанта Шмидта. А ты стоишь на мосту и радуешься.
Ахматова говорит о том, что существуют ценности, которые можно назвать эстетическими. Например, красота Петербурга, которая в какие-то моменты жизни перевешивает ценности комфорта. Если бы на каком-то вселенском рынке начался адекватный обмен, то мы, петербуржцы, ни на что не променяли бы наш пышный гранитный город славы и беды. Впрочем, другой человек так может сказать о своем месте обитания. Я уверена, что какой-нибудь северный крестьянин, выходящий на берег Двины и смотрящий на свою реку со своей набережной, ни на что не променяет этот вид, потому что это то, что построило его самого, это часть его жизни.
Молитва патриота
Стихотворение того же года «Молитва» наполняет меня ужасом.
Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар —
Так молюсь за Твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей.
Ахматова иногда пугает, как будто в какие-то моменты своей жизни она была не совсем человек. Так и здесь — мать трехлетнего ребенка говорит: «Забирай ребенка», чтобы туча над темной Россией стала облаком в славе лучей. Более того, она готова расстаться с песенным даром, который для поэта что-то вроде внутреннего органа — сердца или легкого. Я этого не понимаю и не могу этого разделить.
Мы жили в Советской стране, нас воспитывали патриотически: в какие-то моменты это было уместно, в какие-то не очень. Например, я вспоминаю, как мы праздновали пятидесятилетие СССР. Я жила в Эстонии и у нас все было о том, какая она прекрасная: мы писали про нее сочинения и делали стенгазету во всю стену. Пели эстонские песни, шили национальные костюмы. Мы ее любили в тот момент, абсолютно искренне. Может быть, к нам относились немножко холоднее. Но можно было ситуацию развернуть в сторону любви, а можно было в сторону ненависти. Это зависело в том числе от нас.
Нас воспитывали в духе патриотизма, а в начале 1990-х сказали: фу, как это неприлично! Это же была просто советская пропаганда! Что же такое патриотизм? Кто-то из моих молодых друзей, уезжающих из страны, говорит: «Я не понимаю, что такое Родина». А я понимаю, но не могу этим поделиться, потому что уже поздно. Когда человек уже сложился как гражданин мира, который выбирает себе место для жизни по уровню зарплаты, ты уже ничего ему не расскажешь про Родину. Я не буду ему петь песню про картинки в твоем букваре, он скажет: это твоя советская пропаганда. А для Ахматовой Родина, Россия — это что-то настолько конкретное и живое, что за него можно все отдать.
Почему так получилось, что «Реквием» оказался очень услышанным в кругу более-менее образованных людей? Потому что он попал в антисталинскую струю. А это стихотворение не попало: там, где она про любовь к России говорит, мы это меньше цитируем, нам другое важнее. А для Ахматовой это одинаково важно.
Объемность чувствования
Вот еще одно стихотворение 1922 года. Пять лет назад случилась революция. Да, Гумилев, Блок, Ходасевич, Маяковский, Волошин — кого ни возьми, все они поначалу принялись за строительство нового общества. Но теперь стало понятно, что власть довольно жесткая, и все встали перед выбором, как жить дальше: оставаться или уезжать? Ахматова в это время жила в одной квартире с подругой Ольгой Афанасьевной Судейкиной, художницей, актрисой и танцовщицей, женой замечательного композитора Артура Лурье. Судейкина и Лурье собрались уезжать. И Анна Андреевна могла поехать с ними. Но она говорит «нет» и пишет стихотворение:
Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.
Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.
А здесь, в глухом чаду пожара,
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.
И знаем, что в оценке поздней
Оправдан будет каждый час…
Но в мире нет людей бесслезней,
Надменнее и проще нас.
Иногда я задаю себе вопрос: те, кто бросил землю, и изгнанник, к которому такая же жалость, как к заключенному и как к больному — это разные люди или одни и те же? Потому что один и тот же человек может рассматриваться и как тот, кто Родину оставил в беде, и как бесконечно страдающий человек.
Ахматова цитирует Данте. Данте Алигьери — архетипический эмигрант, который не по своей воле покинул Флоренцию и не вернулся туда, когда его звали флорентийцы при условии публичного раскаяния. Он ответил флорентийцам: «Нет, везде найду, как заработать на кусок хлеба, и везде надо мной будут солнце и вечные звезды». И это хороший ответ, когда тебя хотят унизить и прогнуть.
Но был и другой эмигрант, звали его Анаксагор, великий античный философ. Когда его изгнали из Афин, он сказал: «Это не я теряю Афины, это Афины теряют меня». И гордо поднялся на кораблик и уплыл. И, надо сказать, не пропал. Но вот Ахматова говорит, что одновременно человек может быть и виноват в том, что бросил землю на растерзание врагам, и быть объектом нашего бесконечного сострадания.
Объемность ахматовского чувствования — это то, что нам сейчас так важно. Если я кому-то из друзей говорю, что мне не во всем нравится риторика так называемых независимых СМИ, мне отвечают: «Тебе что, не жалко детей Украины?» У людей почему-то в голове: кто не с нами, тот против нас. Черно-белое видение мира. А у Ахматовой широкий диапазон, потому что невозможно вложить все свое сознание, все свое сердце в какие-то простые формулы.
Я очень подозрительно отношусь к абсолютно любым средствам массовой информации. Вслушайтесь в это слово — «информация». Когда нас информируют, нас закладывают в формочку. И наша свобода оказывается очень ограничена. Мартин Хайдеггер по этому поводу сказал, что информирование — это всегда униформирование и конформирование. Он это 70 лет назад сказал, но мало кто его услышал. Мы по-прежнему ждем, что нам где-то правду расскажут. А Ахматова не дает нам никакого однозначного суждения.
Как преодолеть страдание
Вот еще одно стихотворение 1921 года, очень страшное:
Все расхищено, предано, продано,
Черной смерти мелькало крыло,
Все голодной тоскою изглодано,
Отчего же нам стало светло?
Днем дыханьями веет вишневыми
Небывалый под городом лес,
Ночью блещет созвездьями новыми
Глубь прозрачных июльских небес, —
И так близко подходит чудесное
К развалившимся грязным домам…
Никому, никому неизвестное,
Но от века желанное нам.
Отчего же нам стало светло? В 1921 году на Невском проспекте была деревянная торцовая мостовая, она сгнила, и проросла трава. По тем временам еда была большой проблемой. Анна Андреевна рассказывала в качестве анекдота, что однажды ей выдали писательский паек с селедками. Селедок было много, а чаю, сахару, хлеба было мало. Она пошла на рынок менять селедки на то, чего у нее не было. И вот она стоит, селедочки разложила на газетке. Как натюрморт у Петрова-Водкина. И тут мимо проходит какой-то человек и говорит так: «Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду». А это ее эстетское стихотворение «Вечером» 1913 года. И они смеялись. Вовсе не рыдали от того, что у них сахар подорожал. Им это было забавно, потому что Бог что-нибудь даст.
Начало стихотворения напоминает Книгу Иова. Помните, Иов говорит Богу: «Господи, я все потерял, Ты меня уже почти расплющил. Что дальше?» А Бог отвечает: «Входил ли ты в хранилища снега и видел ли сокровищницы града… Ты ли ловишь добычу львице и насыщаешь молодых львов?» (Иов 38:22, 39). Если это человеку нерелигиозному дать почитать, он скажет, что Бог ваш просто издевается. Но для Иова-то эти непонятные речи оказываются очень терапевтическими. Иов говорит: «Да, Господи, я все понял. Я прошу у Тебя прощения за хамство и несдержанность». Красота, которая нас окружает, которая вообще в каждой улице этого прекрасного города, в каждом стихотворении, в каждой звезде, — это и есть настоящая жизнь.
Когда мне говорят: «Как ты можешь смотреть на подснежники и зарю, когда страдают невинные люди?», я отвечаю: «Могу». Потому что есть две реакции на страдание.
Первая — я срочно покупаю билет на поезд и еду прямо туда, где надо кормить детей, заботиться о раненых и прочее. Как делала Елизавета Глинка. Если я не могу по каким-то причинам поступать как она, то есть второй вариант. Я буду молиться за страдающих людей.
Не «чик-чирик», а каждый день и не один раз в день. Сейчас многие говорят — мы смотрим новости с утра до ночи и очень сильно переживаем. А кому нужны эти переживания? Они кому-то дали кусок хлеба или от кого-то отклонили пулю? В них, напротив, очень много вредного, потому что это маятник любого бедствия. Мир — это очень сложно построенное единство. И когда мы очень сильно эмоционально вкладываемся в какое-то бедствие, это бедствие нарастает. Я уверена, что, если бы мы не надрывались по поводу коронавируса, он бы кончился быстрее.
Мы здесь не для того, чтобы погружаться во тьму. Мы для того, чтобы все, что нам дает Бог, превращать в свет. Ахматова про это и говорит: звезды над нами раскрываются, деревья расцветают. На это надо смотреть, а не на то, что тебе в новостях показали.
Все эти стихотворения очень честные, поскольку называют своими именами и страдание, и зло. Но каждое из них претворяет зло в добро. Открывает нам вертикальное измерение, проливает свет на нашу жизнь.
Не государство, а родная земля
Последнее стихотворение называется «Родная земля». Прямо как из советского учебника.
В заветных ладанках не носим на груди,
О ней стихи навзрыд не сочиняем,
Наш горький сон она не бередит,
Не кажется обетованным раем.
Не делаем ее в душе своей
Предметом купли и продажи,
Хворая, бедствуя, немотствуя на ней,
О ней не вспоминаем даже.
Да, для нас это грязь на калошах,
Да, для нас это хруст на зубах.
И мы мелем, и месим, и крошим
Тот ни в чем не замешанный прах.
Но ложимся в нее и становимся ею,
Оттого и зовем так свободно — своею.
Не прибавить, ни убавить. Родная земля для Анны Ахматовой — это как мать-сыра-земля у Достоевского. Или как в русских духовных стихах: «От чего зачалась Мать наша земля — от сердца Господа нашего, а реки на ней потекли, а это Его руки, звезды ясные — это Его очи, а солнце светлое — это Лицо Господа нашего». Русский фольклор сохраняет ощущение того, что ты живешь не в государстве, а стоишь на родной земле, и эта земля — святая, сними обувь свою. А если не понимаешь этого, тогда тебе никакая страна не будет своей. Потому что, если мы ни во что не вложили, то ничего не получим обратно. Если мы ничего не любим, то эта любовь ниоткуда к нам и не вернется.
Ахматова говорит: да, это страна наша, это земля наша. Речь не о политике, не о хорошем или плохом президенте или генеральном секретаре. Это то место, где в земле лежат мои родители, и куда я сама тоже лягу в какой-то момент. Это не рай. Родина не идеальна. Она иногда бывает местом немотствования. Иногда нам бывает так плохо, что мы даже слова сказать не можем. Но это не повод, чтобы куда-то рвануть и там много разговаривать. Для Ахматовой важно другое.
Когда маленького человека мама берет на ручки, у него нет никаких проблем. Точно так же, когда мы находимся внутри своей земли и, что еще очень важно, внутри своего языка. Для любого поэта Родина — это не только земля, в которую он ляжет, это еще и язык, на котором он слышит мир. И рассказывает о нем нам. Если вокруг нас русский язык, а под ногами русская земля, то что еще надо для прекрасной жизни.
Подготовила Наталия Щукина по лекции: https://feosobor.ru/2022/03/video-otchego-zhe-nam-stalo-svetlo-anna-ahmatova
