на наш Телеграм
Христос воскрес из мертвых: разве это не очевидный миф, басня, какая-то детская глупая сказка? Как можно в это верить в «наш век науки» и пр. и пр.? Так недоуменно спрашивают многие современные субъекты. Им мы сегодня попытаемся ответить пятью текстами русских религиозных философов, предлагавших мыслить веру в Воскресение Христа, пасхальную веру, как центр и увенчание «современного сознания», как ответ на основные — общефилософские и общественно-политические — чаяния этого сознания.
I. Николай Федоров. «Записка от неучёных к учёным…»
Нет, кажется, лучшего примера демонстрации сверхактуальности пасхальной веры для «современности» (во множественности смыслов этого слова), чем наследие Николая Федорова, великого русского мыслителя XIX в., одного из самых «странных» представителей русской культуры: аскета, принципиально не продававшего своих трудов, всю жизнь проработавшего библиотекарем, «святого» — как думали многие; собеседника Достоевского, Толстого, Соловьева, существенно на них повлиявшего.
Главной темой Федорова была трагедия человеческой разъединенности. «Словами», проповедями ее не победишь. Нужно «общее дело», которое объединит человечество. Предел разъединения — смерть, а именно смерть всех отцов, ведь сыновья живут за счет смерти отцов. «Общее дело», таким образом, должно заключаться в воскрешении всех отцов — не в смысле только лишь слов, символов, а в смысле некоего конкретного действия: силами науки и техники должно воскресить всех мертвых. «Общее дело» — богословие прямого действия, христианство не как символика только, но как «проект». Техника как средство всеобщего воскресения, Апокалипсис через технику — вряд ли можно придать технике больший богословский статус и лучше вы-современить — на фоне современности высветить — пасхальную веру.
Христос воскрес; христиане чают воскресения мертвых: это, по Федорову, не «миф», не нечто «духовное», не предмет веры, безотносительной к действительности, но проект, программа, задача конкретной общественно-политической, научно-технической деятельности.
Это наверное — как многие скажут — «бред»; но делом философии является ведь особого рода мышление, постановка вопросов, проблематизация: и сложно представить лучший способ проблематизировать — философски спросить — отношения христианства и наукотехники, Пасхи и современности чем мышление Федорова.
Заслуга Федорова состоит в самой постановке вопроса об отношениях христианства и техники, в частности — эсхатологии и техники, христианства как дела, действия, действительности, задачи, проекта. С этим связан и вопрос о нравственной роли науки в современном обществе: общество грешно, и наука, как часть общества, служит греху (конкретно милитаризму как многажды подчеркивает Федоров); отсюда задача нравственной перестройки общества, обращения сил науки на «регуляцию природы», превращения «орудий разрушения» в «орудия созидания». Вообще Федоров затрагивал множество разных тем: христианский Бог — Троица, т. е. социальность — аспект Божества; христианское богословие требует определенной социальности — братства по образу Троицы. В «Записке…» как раз содержится сокровище мировой политической теологии:
«Эллинская диалектика, выработанная на вечах бесчисленных греческих республик, которые были как бы подготовительными школами к соборам, эта диалектика на вселенских синодах, в прениях о Св. Троице, нераздельной и неслиянной, раскрыла идеальный образец для всего человеческого общества. Истинный образец бессмертного общества был выработан именно тут, в этих, хотя и метафизических, спорах, касавшихся предметов, по-видимому, сверх-, вышеестественных, а не в конвентах, не в парламентах, не в декларациях прав человека, не в построениях, или утопиях, всех коммунистов и социалистов; ибо в этих последних заботились только о сохранении независимости и равенства личностей, а не об отечестве и братстве, хотя эти слова и употреблялись; образец общества был выработан не адвокатами, но отцами церкви. В выработанном сими последними представлении лиц Св. Троицы «нераздельными», т. е. неотчуждающимися, неотделяющимися друг от друга, не вступающими в борьбу, которая сама по себе ведет к разрушению общества и смерти, в таком представлении союз Божественных лиц являлся неразрушимым, бессмертным. Представлением же лиц Св. Троицы «неслиянными» устранялась смерть их, потому что неслиянность означает устранение поглощения одним лицом всех прочих, которые при нем теряют свою личность, делаются его бессознательными орудиями и, наконец, вполне с ним сливаются, обращаясь вместе с ним в полное безразличие, в ничто».
Но не поэтому «Записка…» попала в эту подборку. Она выбрана поскольку в ней речь идет о «внехрамовой Пасхе», «внехрамовой литургии» — некоторой пасхальной деятельности не только в символах и словах богослужения, а в конкретных практиках вне храма. Пасха как руководство к действию: не только как короткое замыкание догмата на науку и технику, но и в более представимой для практического осуществления политической теологии (отрицание милитаризма, капитализма и пр.) и даже — в чем-то таком, что можно назвать тео-гео-политикой («геополитика» — двусмысленное словцо, играющее огромную роль в современном сознании).
Федоров пользуется тем же мыслеобразом, что и классическая западная геополитика: оппозицией «континентальной державы» и «океанической полосы». Но вот что принципиально важно: он не видит здесь никакой предопределенности (как в западной классической геополитике, где география детерминирует политику); геополитика Федорова альтернативна — и в смысле альтернативы западной, и в смысле осмысления самой альтернативности в геополитике. Перед человечеством стоит выбор: или продолжить дело смерти (милитаризма и капитализма, истребления себе подобных и окружающей среды, эксплуатации себе подобных и окружающей среды), или же включиться в деятельность Пасхи — отринуть милитаризм и капитализм, бросив высвобожденные оттуда силы и ресурсы на «регуляцию природы», развитие науки и техники в рамках мирных проектов, экологию и т. п. (ретроспективно Федоров видится теоретиком Green Deal). Экологическую проблематику Федоров преподносит нам как необходимость, шанс и субстрат объединения «континентальной державы» и «океанической полосы» («Суши и Моря» западной геополитики). Народы могут или губить себя и Землю в деле вражды и эксплуатации — или объединиться в общем экологическом деле, деле «внехрамовой пасхи».
II. Владимир Соловьев. «Христос воскрес!»
«Воскресные» (с какого-то момента — «Пасхальные») письма — цикл поздней публицистики Владимира Соловьева, великого русского религиозного философа XIX в., — между прочим, ценившего Николая Федорова и находившегося под его влиянием (что, кажется, видно по предлагаемому тексту).
Бальтазар (великий католический теолог XX в.) в своем очерке о Владимире Соловьеве ставит того очень высоко, в частности характеризует его философию как предшествующую и аналогичную философии Тейяра де Шардена, но более выверенную с теологической точки зрения.
«Эволюционизм», «эволюция» — эта идея, принцип, концепт, образ невероятно силен для современного сознания (и сейчас, может быть, уже не так силен, как в XIX в.): это как бы пароль «научности» вообще, противоречащий, «конечно и разумеется», вере в Пасху. Так? Нет, отвечает Соловьев. Пасху он понимает как момент космической эволюции, «всемирного процесса», событие, стоящее в одном ряду с событиями появления жизни и появления разума. Пасха — не чудо, а новый этап эволюции, разворачивания жизни и разума в космосе. Пасха — «чудо» не большее, чем чудесами были появление жизни и появление разума: контингентные, спонтанные события прироста, усложнения бытия:
«Духовная сила, внутренне свободная в Христе от всяких ограничений, нравственно беспредельная, естественно освобождается в Его Воскресении и от всяких внешних ограничений и, прежде всего, от односторонности бытия исключительно духовного в противоположность бытию физическому, — воскресший Христос есть больше чем дух, — дух не имеет плоти и костей, дух не вкушает пищи, — как дух, навеки воплощенный, Христос со всею полнотою внутреннего психического существа соединяет и все положительные возможности бытия физического без его внешних ограничений. Все живое в Нем сохраняется, все смертное побеждено безусловно и окончательно.
Будучи решительною победою жизни над смертью, положительного над отрицательным, Воскресение Христово есть тем самым торжество разума в мире. Оно есть чудо лишь в том смысле, в каком первое новое проявление чего-нибудь, как необычное, невиданное, удивляет или заставляет чудиться. Если мы, забыв о результатах всемирного процесса в его целом, будем только следить за различными новыми его стадиями, то каждая из них представится чудом. Как появление первого живого организма среди неорганической природы, как затем появление первого разумного существа над царством бессловесных было чудом, так и появление первого всецело духовного и потому не подлежащего смерти человека — первенца от мертвых — было чудом. Если чудесами были предварительные победы жизни над смертью, то чудом должно признать и победу окончательную. Но то, что представляется как чудо, понимается нами как совершенно естественное, необходимое и разумное событие. Истина Христова Воскресения есть истина всецелая, полная — не только истина веры, но также и истина разума».
До Христа высшие носители разума, мудрости — Сократ, Будда, сколько еще других — все — умирали: торжество бессмыслицы, нелепицы, абсурда, смерти над разумом, жизнью. Воскресение Христа есть победа Логоса над бессмыслицей, жизни над смертью — и тем не только не противоречит разумности, но есть ее гарантия.
III. Сергей Булгаков. «Воскресение Христа и современное сознание»
Пасхальная статья С. Булгакова, великого философа и теолога XX в., продолжавшего линию Соловьева. Во многом в своей статье он повторяет (напрямую цитирует) и развивает пасхальную мысль Соловьева. Не только «эволюция» и «эволюционизм», но и «прогресс» и «прогрессизм» — по Булгакову — суть аспекты пасхальной веры:
«Учение о прогрессе и мировой эволюции есть смутная, бессознательная проповедь Христова Воскресения, а проповедь Христова Воскресения включает в себе всю ту истину, которая содержится в учении об эволюции и прогрессе, если только поставить эти учения в надлежащие им границы, дать правильное истолкование».
Нынешнее положение человечества — тьма, зло; человечество нуждается в спасении — в переходе к свету, добру; этот переход («Пасха») и есть «прогресс»: такова вера современного человека (современного Булгакову; у позднесовременного человека, пожалуй, ее уже нет, эта криптопасхальная вера утрачена).
Но, пишет Булгаков, реальны вот эти конкретные, единичные, вот-эти люди; человечество, которое якобы должно быть спасено прогрессом, просто-напросто нереально, оно — морок, мысленный призрак. Есть вот-этот, вот-этот, вот-этот и т. д. — люди, а не «человечество». Реальны единичные люди в сменяющих друг друга поколениях. Если и будет «спасено» некое будущее поколение, то за счет неспасенных, умерших в страданиях, тьме, зле, предыдущих. Прогресс не спасает нас конкретных, вот этих людей. И он не побеждает смерть. Прогрессизм есть форма тяги к вечной жизни — качественно иной, чем вот эта, — и для всех. Только вера в Воскресение Христа находит полную реализацию всего, что кипит и не находит реализации в прогрессизме; пасхальная вера есть полный прогрессизм. И победа уже произошла, а не когда-то будет: Христос уже воскрес:
«Христос воскрес, — в мистическом центре мира произошло уже решительное столкновение добра и зла, добро одержало уже решительную и безусловную победу, и Христос воскрес, — таков абсолютный факт, который возвещает миру христианство, в котором кладет свое основание. … Воскресение Христа — это завет и обетование сохранения всех ценностей и, прежде всего, абсолютной ценности человеческих индивидуальностей, безжалостно косимых смертью, восстановление всего вечного и ценного, что творилось в истории; это — спасение духовных благ, истинных ценностей культуры, приобщение исторического человечества к мировому творчеству, к участию в мироздании. Этим дается ответ и на вопрос, к чему же человеческая история после Христа, зачем осуждены мы мучиться и томиться в этой юдоли скорби, когда вечная правда одержала уже окончательную победу и было сказано уже: „мужайтесь, Я победил мир“ (Ин. 16:33). … исторический процесс … в вере христианской получает абсолютную, хотя и вне себя лежащую цель, — он подготовляет мир и человечество к всеобщему преобразованию, к сретению Грядущего во славе и силе. Каков бы ни был этот процесс по своему непосредственному содержанию и земным результатам (по вере христианской он вовсе не приводит к раю на земле и вечной субботе, как представляют наши современники, напротив, ведет к обострению человеческой трагедии и в смысле эвдемонистических результатов сведется на нуль), но он, во всяком случае, по своей конечной цели является прогрессом, ибо есть путь вперед к неподвижной абсолютной цели, к новому Иерусалиму. … Мечта о Новом Иерусалиме, предчувствие спасения мира и всеобщего воскресения и преображения глубоко залегли в душе и у тех, кто отвергли веру в Спасителя. Спасение есть реальный совершившийся факт, и его присутствия в жизни людей нельзя устранить. Отсюда рождаются теории прогресса, идеи эволюции. Это учение, также представляющее отголосок забытого Откровения, гласит, что все развивается, создаются новые формы бытия, новые формы жизни».
Как это, однако, можно помыслить в современных рациональных философских рамках? Булгаков тут повторяет Соловьева: Пасха — чудо, контингентное событие; но эволюционизм и есть теория чудес, контингентных событий: появление нового в мире есть чудо в строгом философском смысле (разрыв, спонтанное порождение новизны). Воскресение Христа и далее — всех мертвых — чудо в этом смысле: в логике эволюции, развития, усложнения реальности, роста разума и свободы.
IV. Дмитрий Мережковский. «Меч»
«Меч» — один из главных текстов Дмитрия Мережковского, значимого публициста, радикального политического теолога XX в., текст, где Мережковский повторяет — или независимо от них совпадает с ними — выкладки текстов Соловьева и Булгакова.
Суть христианства — пасхальная вера в физическое Воскресение плоти Христа; от этого Мережковский переходит к политической теологии.
Современному субъекту плевать на религию, констатирует Мережковский: нет религиозного действия и, более того, оно непредставимо; неясно, что такого специфически религиозного может сделать — не сказать, а сделать — религия.
Но что такое религия? Доведенный до предела инстинкт самосохранения, воля к жизни: нужда в победе над смертью. Смысл жизни — радость, счастье; но истинное счастье, истинная радость — в любви; любовь хочет вечного бытия любимого, победы над его смертью. И вот в кругу этих вопросов религиозны все, все знают Бога как ту чаемую любовь, что победит смерть, — религиозны буквально все, но бессознательно, не зная того.
Человек теряется в ложных ходах этой крипторелигиозной тяги; в тупиках, обещающих, но не утверждающих победу над смертью. Таковы в установке Красоты — искусство; в установке Добра — служение роду; в установке Истины — научность. Искусство оказывается эстетизацией мирового умирания, наука — признанием мирового умирания, служение роду — служением продления смертности.
Вообще: роду ли, общественности ли в том или ином смысле, человечеству ли в целом — твой род, как и любая общность людей, как и человечество в целом, умрут в конечном итоге; здесь только видимость бессмертия. Род, общественность, человечество есть сумма смертей: здесь нет утверждения вот-этой, единичной личности — ни в культе семьи, ни в коллективизме, и националистически-консервативном, и социалистически-революционном.
Анархизм есть утверждение личности; как таковой, в пределе он есть религия, то есть утверждение личности в бессмертии:
«только будущий анархист, человек последнего бунта, последнего отчаяния есть первый из людей, который услышит и примет благовестие новой религиозной надежды».
Тут очень интересен список поименованных анархистских мыслителей: Штирнер, Ницше, Бакунин, Толстой, Достоевский; суметь так увидеть этих пятерых как мыслителей одной мысли — уже нетривиальный дискурсивный жест.
Если хотя бы один человек воскрес, это меняет все: смерть победима. Воскрес ли Христос — дело веры; но христианство, со всей своей небывалой исторической мощью, коренится в вере некоторого числа людей на протяжении 2000 лет в то, что это произошло физически, взаправду: «физическое Воскресение» Христа — ядро христианства.
И далее Мережковский повторяет соловьевское: совершенный человек не мог не воскреснуть, иначе мир — бессмыслица, издевательство; и тоже как аргумент скептическому разуму приводит указание на эволюцию как на череду спонтанных вспышек нового, контингентных событий: реальность вообще есть простор, пространство появления нового, небывалого; почему же, спрашивает Мережковский, не «сверхорганического», воскресшей плоти?
Но никакая сказка не кажется «современному человеку» столь же нелепой, как Пасха; однако на самом деле нет разумных причин отрицать ее: реальность контингентна, изменчива, спонтанно порождает новизну; нужен, пишет Мережковский, «мистический материализм» «реальности Воскресения», а не «тепловатый идеализм» «бессмертия души»; материализм отрицает воскресение: оно якобы невозможно, но и спиритуализм de facto отрицает воскресение, отрицает плоть; реальность воскресения отвергается дважды: материалистически и спиритуалистически.
Этот текст важен по одной специфической причине: очень наглядно видно, как учение о «третьем завете», «священной плоти», критика аскетизма и т. п. в наследии Мережковского это наследие портят; в данном случае — рвут логическое разворачивание мысли; здесь мы все это пропускаем и переходим к финалу.
Как и у Федорова, догмат о Троице понимается как парадигма совмещения «анархизма и социализма», либертарности и эгалитарности, свободы личности и общественности. Я умираю, и мой любимый умирает; умирают оба: и я, и Другой; моя личность и тело — и личности и тела всех людей; нужно победить смерть: Пасха есть предельное чаяние, желание, надежда. Но нужно победить смерть взаправду, на самом деле, как-то конкретно-политически, действенно, действительно: правда анархизма (Я) и социализма (Другой), которые философски оказываются оправданы и синтезированы только в пасхальной вере; без воскресения подлинно, онтологически нет ни меня, ни другого.
V. Николай Бердяев. Разные тексты
С последним автором нашей пасхально-философской подборки мы поступим иначе, чем с четырьмя первыми: не предложим один какой-то текст Николая Бердяева — великого религиозного философа и политического теолога, — а дадим подборку его цитат (поскольку нельзя сослаться на один текст, мы позволим себе длинные цитаты, чтобы этот текст как бы тут и дать). Акцент здесь будет на политике и этике. Великий политический теолог, Бердяев был свидетелем (а где-то и активным участником) русского революционного движения, трех русских революций, Гражданской войны в России, Русско-японской и двух мировых войн: кошмара — череды кошмаров — катастрофы Нового времени, джаггернаута тотальных диктатур и абсолютных войн. И вот в ответ на это Бердяев формулирует этику и политику воскресения — против антиэтики и политики смерти, этику и политику ненасилия — против антиэтики и политики насилия. Насилие и смерть — именования греха, онтологического бессилия. Распятие и Воскресение — именования божественности, величайшей онтологической силы, не имеющей никакого отношения к насилию. Почти в каждой своей книге Бердяев обращается к наследию Федорова, т. е. к пасхальной тематике, но уже не в прожектерски-утопической манере XIX в. (как у Федорова), а в трезво-реалистической; вообще будет видно, как и эти тексты Бердяева будто одно целое составляют с предыдущими.
Итак, в качестве пролога — две цитаты.
В статье «Истина православия» читаем:
«Православие обращено к тайне Воскресения как к вершине и последней цели христианства. Поэтому центральным праздником в жизни Православной церкви является праздник Пасхи, Светлое Христово Воскресение. Светлые лучи Воскресения пронизывают православный мир. … Тайна Воскресения есть предельная тайна Православия … Главное — не определять человека с точки зрения Божественной справедливости, а исходить из идеи преображения и обожения человека и космоса».
В книге «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого» читаем:
«Не случайно в русском православии главный праздник есть праздник Воскресения Христова. Так понимается христианство. Источник победы над злом жизни в этом мире не в смерти и не в рождении, а в Воскресении. Опыт мирового зла губит, но творческие силы Воскресения побеждают зло и смерть. Христианская этика в отношении к злу и злым может быть лишь парадоксальна. В Христе-Богочеловеке и в богочеловеческом процессе уготовляется преображение всего космоса».
Христос воскрес: это главное в православном христианстве. Но что конкретно для нас, здесь-и-сейчас, это означает? В книге «О назначении человека» читаем:
«Борьба со смертью во имя вечной жизни есть основная задача человека. Основной принцип этики может быть формулирован так: поступай так, чтобы всюду, во всем и в отношении ко всему и ко всем утверждать вечную и бессмертную жизнь, побеждать смерть. Низко забыть о смерти хотя бы одного живого существа и низко примириться со смертью. Смерть самой последней, самой жалкой твари непереносима, и если в отношении к ней она не будет побеждена, то мир не имеет оправдания и не может быть принят. Вся и все должно быть воскрешено к жизни, и к жизни вечной. Это значит, что не только в отношении к людям, но и к животным, к растениям и даже к вещам должно утверждать вечное онтологическое начало. Человек всегда и во всем должен быть подателем жизни, излучать творческую энергию жизни. Любовь ко всему живущему, ко всякому существу, превышающая любовь к отвлеченной идее, и есть борьба со смертью во имя вечной жизни. Любовь Христа к миру и к человеку и есть подание жизни в изобилии, победа над смертоносными силами. Смысл аскезы в том, что она есть борьба со смертью в себе, против смертного в себе. Борьба со смертью во имя вечной жизни требует такого отношения к себе и к другому существу, как будто ты сам и другой человек может в любой момент умереть».
Сострадательная любовь ко всякой страдающей смертной твари — это один из элементов мистико-аскетического ядра православного христианства (от Исаака Сирина до Силуана Афонского). Бердяев артикулирует это как этику современного — эпохи мировых войн и тоталитарных государств — христианина: везде и всегда стараться не работать на насилие, страдания, убиение, но стараться работать на сострадание, милосердие, любовь, творческое приращение жизни.
И вот мы подошли к политико-теологической конкретике, к основному вкладу Бердяева в политическую теологию: основанием этой либертарной слабой политической теологии — и разве так не надлежит со всякой мыслью, что именует себя христианской? — оказывается Пасха. В книге «Творчество и объективация» находим подступ к означенной тематике, историософский ее элемент — тот самый, что мы видели уже у Соловьева, Булгакова, Мережковского:
«Бесконечная история была бы бессмысленна. И если бы в бесконечной истории обнаруживался непрерывный прогресс, то он был бы неприемлем, потому что означал бы превращение всего жившего, живущего и призванного жить в будущем, всякого живущего поколения в средство для будущих поколений, и так до бесконечности. Всякое настоящее оказывается средством для будущего. Бесконечный прогресс, бесконечный процесс означает торжество смерти. Только воскресение всего жившего может сообщить смысл мировому историческому процессу — смысл, соизмеряемый с судьбой личности. Смысл, несоизмеряемый с судьбой личности, с моей судьбой и ничего для нее не значащий, есть бессмыслица».
«Бесконечность истории, если эта история не имеет экзистенциального значения, относящегося к существам и существованию, есть самая ужасная бессмыслица. Смысл личному и историческому существованию может сообщить лишь конец как Воскресение, в которое входят все творческие достижения существ».
«Философия Гегеля (как и любая прогрессистская историософия, жертвующая единичными существами во имя грядущего прогресса) безбожна, в ней нет сознания конфликта личного и универсального, нет божественной жалости к страдающему человеку, к страдающей твари. Примирение с ужасом истории, со смертоносностью прогресса возможно лишь при великой надежде на воскресение всех живших и живущих, всякого существа, страдавшего и радовавшегося».
«Примирение с ужасом истории»: это пишет Бердяев в 1931 г., в середине эпохи небывалого нарастания этого ужаса; побеждается этот ужас — пасхальной верой в воскресение во плоти единичных существ. Мы подошли к сути. В книге «О рабстве и свободе человека» читаем:
«В рабском мире объектности насилие считают силой, проявленной силой. Экзальтация насилия всегда означает преклонение перед силой. Но насилие не только не тождественно с силой, оно никогда не должно быть связываемо с силой. Сила в более глубоком смысле означает овладение тем, на что она направлена, не господство, при котором всегда сохраняется внеположность, а убеждающее, внутренне покоряющее соединение. Христос говорит с силой. Тиран никогда не говорит с силой. Насильник совершенно бессилен над тем, над кем совершает насилие. К насилию прибегают вследствие бессилия, вследствие того, что не имеют никакой мощи над тем, над кем совершают насилие. Господин не имеет никакой силы над своим рабом. Он может его истязать, но это истязание означает лишь встречу с непреодолимым препятствием. И когда господин имел силу, он переставал быть господином. Предельное бессилие в отношении к другому человеку находит себе выражение в его убийстве. Безмерная сила обнаружилась бы, если бы можно было воскресить человека. Сила есть преображение, просветление, воскрешение другого. Насилие же, истязание, убийство есть слабость. В мире объективированном, обыденном, обезличенном, экстериоризированном не то называют силой, что есть сила в экзистенциальном смысле слова. Это выражается в столкновении силы и ценности. Высшие ценности в мире оказываются слабее, чем низшие, высшие ценности распинаются, низшие ценности торжествуют. Полицейский и фельдфебель, банкир и делец сильнее, чем поэт и философ, чем пророк и святой. В мире объективированном материя сильнее Бога. Сын Божий был распят. Сократ был отравлен. Пророки были побиваемы камнями. Всегда инициаторы и творцы новой мысли и новой жизни были преследуемы, угнетаемы и нередко казнимы. Средний человек социальной обыденности торжествовал. Торжествовали только господин и раб, свободных же не выносили. Высшую ценность — человеческую личность — не хотели признавать, ценность же низшую — государство с его насилием и ложью, с шпионажем и холодным убийством — почитали высшей ценностью и рабьи поклонялись ей. В мире объективированном любят лишь конечное, не выносят бесконечного. И эта власть конечного всегда оказывается рабством человека, скрываемая же бесконечность была бы освобождением. Силу связывали с дурными средствами, почитаемыми необходимыми для целей, которые считались хорошими. Но вся жизнь наполнялась этими средствами, а до целей никогда не доходили. И человек становится рабом средств, которые якобы дают ему силу. Человек искал силу на ложных путях, на путях бессилия, проявленного в актах насилия. Человек совершал акты воли порабощающие и не совершал актов воли освобождающих. У так называемых великих деятелей истории, героев империалистической воли всегда колоссальную роль играло убийство. И это всегда свидетельствовало о метафизической слабости этих «сильных» людей, о патологической воле к могуществу и господству, сопровождаемой манией преследования. Духовная слабость, бессилие над внутренней жизнью человека, отсутствие силы, воскрешающей к новой жизни, приводило к тому, что легко допускались адские муки в иной жизни и казни, пытки и жестокие наказания в этой жизни. Правда распинается в мире, но настоящая сила — в правде, Божией правде».
Торжество насилия в этом падшем мире, торжество тирании, угнетения, репрессий, убийства и т. п. — симптоматика падшего, греховного состояния мира, онтологического бессилия, умирания. Подлинная сила не убивает, а воскрешает. Бог слаб, бесконечно слаб, если — как это понимается в мире сем — сила есть насилие: Христа распяли. Бог всемогущ, коль скоро сила есть любовная сила воскресения: Христос воскрес. Эта мысль выражалась Бердяевым в разных текстах; закончим на его поздней статье «Дух и сила»:
«Высшие ценности в этом эмпирическом мире слабее низших ценностей, духовные ценности слабее материальных ценностей, пророк, философ или поэт слабее полицейского, солдата или банкира, Бог слабее материи. … Сила денег в этом падшем мире несоизмеримо сильнее, чем сила духа, которая бывает поругана. Мы живем в мире, в котором высшая правда была распята — Христос умер на кресте. Христианство — религия распятой правды. Пророки были побиваемы камнями, и камни оказывались сильнее пророка, вдохновленного Богом. Сократ был отравлен своим народом, и яд оказался сильнее мудреца. Сколько святых, сколько гениев было гонимо! Вообще качество не признавалось миром, низшая сила торжествовала. То, что мы называем культом силы, в конце концов всегда есть культ низшей, материальной, бескачественной силы. Молодежь сейчас склонна поклоняться именно физической силе, отсюда увлечение спортом и милитаризацией. … Культ силы есть неверие в силу духа и в свободу. Культу силы, очевидно, не может быть противополагаема защита бессилия и слабости. Пророк, побиваемый камнями, святой гонимый, гений, не признанный и одинокий, — не слабый, а сильный. Но это иная качественная сила. Культу силы противостоит дух и свобода, сила духа и сила свободы, в жизни социальной противостоит сила права и справедливости. Это есть прежде всего противоположение разных сознаний, разных направленностей сознания. Сознанию порабощенному и порабощающему противополагается сознание освобожденное и освобождающее. Закон этого природного эмпирического мира есть бешеная борьба индивидуумов, родов, племен, наций, государств, империй за существование и преобладание. Люди одержимы демоном воли к могуществу, и он влечет их к гибели. Но в этот страшный, поистине одержимый мир, в котором все насилует, может вторгаться иное начало — духа, свободы, человечности, милосердия. Христианство в самом корне противостоит культу силы. Бог этому противостоит; Бог никого не насилует, Он оставляет даже свободу себя отрицать, Он ищет лишь свободного ответа и свободного соучастия в Своем деле. Дух никого не насилует, в этом его сущность, Дух может лишь преображать. И христианство должно представлять иную силу, чем сила мира. Христос сказал непонятные для мира слова: первые, т. е. наиболее сильные по закону этого мира, будут последними, последние же, т. е. представляющиеся слабыми для людей этого мира, будут первыми. Это переворот ценностей. Оптимистическое отождествление ценности и силы более не имеет значения. Христианство утверждает закон жизни, обратный закону мира. Христианство не принимает того натурального подбора, который должен создавать расу сильных. Господствуют и властвуют в этом мире всегда худшие, а не лучшие, господствует князь мира сего. … Культ силы, разрешение крови и насилия, сулящего успех, притягивает худших, часто преступных. И всегда это означает неверие в силу истины, силу духа, силу Божью. Только сила духа не призрачна, и ей принадлежит окончательная победа. Поражение духа иллюзорно. Распятие было победой, источником спасения. … Лишь акты добра, которые терпят видимое поражение, поддерживают и спасают мир. … Все же могущественные царства, которые удавались князю мира сего, были недолговечны и погибли. В высшем смысле и Александр Македонский, и Юлий Цезарь, и Наполеон, как Аттила, Чингисхан и Тамерлан, были неудачниками, как неудачником будет и удачливый Гитлер. Конфликт ценности и силы не разрешается в мировом плане всегда торжествующего зла. Последнее слово не принадлежит человекоубийце. Человек призван быть не убийцей, а воскресителем. И за воскресителем стоит сила большая, чем человеческая. Я верю в возможность изменения сознания, революции сознания, переоценки ценностей, духовного перевоспитания человека. И иному сознанию предстанет и иной мир».
Распятие и Воскресение Христа: бесконечная слабость, смирение, кротость, бессилие, уничижение Бога на Кресте; бесконечная воскрешающая сила Его любви: этот центральный парадокс христианства — есть и центральный парадокс той политической теологии, которую Бердяев противопоставляет ужасу истории XX в., ужасу истории вообще.
