9 книг по богословию и философии иконы: к 120-летию Леонида Успенского

Владимир Шалларь

Редактор медиатеки «Предание.Ру»

8 февраля исполнилось бы 120 лет Леониду Успенскому, одному из самых известных богословов иконы. Участвовал в Гражданской войне, эмигрировал сначала в Константинополь, потом в Париж. Там учился живописи и под влиянием будущего выдающегося иконописца инока Григория (Круга) обращается к иконописи. В 1934 г. вступает в общество «Икона», а затем (в середине 30-х гг.) — в братство Св. Фотия. Совместно с иноком Григорием (Кругом) принимает участие в росписи храма Трехсвятительского подворья в Париже. С 1944 г. преподавал иконописание в Богословском институте Св. Дионисия, основанном Свято-Фотиевским братством. С 1954 г. преподавал иконоведение (как богословскую дисциплину) на Богословско-пастырских курсах при Западноевропейском экзархате Московского Патриархата в Париже (по 1960 г.), а также в Ленинградской духовной академии.

«Смысл икон» — маленькая книжка, написанная Успенским совместно со своим соратником по братству Св. Фотия, великим православным богословом Владимиром Лосским. Рассказ — простой, «с нуля», но отличающийся полнотой — об иконах от выдающегося богослова Владимира Лосского и выдающегося же иконоведа Леонида Успенского. В «Смысле икон» представлено множество репродукций икон. Богословие иконы, техника иконописания, иконостас и царские врата, иконы Христа, Богоматери, святых, основных праздников.

Some Image

«Богословие иконы Православной Церкви» Леонида Успенского — фундаментальный, всеобъемлющий труд по богословию иконы, ставший богословской классикой. Успенский излагает здесь богословие иконы в историческом порядке от первохристианского искусства до нашего времени, однако это именно богословие, а не искусствоведение.

Успенский так пишет о важности иконы для Православия: «Православная Церковь обладает бесценным сокровищем не только в области богослужения и святоотеческих творений, но также и в области церковного искусства. Как известно, почитание святых икон играет в Церкви очень большую роль; потому что икона есть нечто гораздо большее, чем просто образ: она не только украшение храма или иллюстрация Священного Писания: она — полное ему соответствие, предмет, органически входящий в богослужебную жизнь. Этим объясняется то значение, которое Церковь придает иконе, то есть не всякому вообще изображению, а тому специфическому образу, который она сама выработала в течение своей истории, в борьбе против язычества и ересей, тому образу, за который она в иконоборческий период заплатила кровью сонма мучеников и исповедников, — православной иконе. В иконе Церковь видит не какой-либо один аспект православного вероучения, а выражение Православия в его целом, Православия как такового. Поэтому ни понять, ни объяснить церковное искусство вне Церкви и ее жизни невозможно».

Some Image

«Мысли об иконе» — размышления соратника Успенского, выдающегося иконописца русского зарубежья и подвижника инока Григория (Круга) об иконе, ее богословии, сюжетах, иконографии и т. д.

«Почитание икон в Церкви — как зажженный светильник, свет которого никогда не угаснет. Он зажжен не человеческой рукой, и с тех пор свет его не истощался никогда. Он горел и горит и не перестанет гореть, но пламя его не неподвижно, оно горит то ровным светом, то почти невидимо, то разгорается и превращается в нестерпимый свет. И даже когда все, что враждебно иконе, ищет угасить этот свет, одев его покровом тьмы, не иссякает и не может иссякнуть. И когда от потери благочестия иссякают силы в создании икон и они как бы теряют славу своего горнего достоинства, и тут не иссякает свет и продолжает жить и готов опять явиться во всей силе и наполнить торжеством Фаворского Преображения. Думается, что и мы сейчас находимся в преддверии этого света, и хотя еще ночь, но приближается утро».


«Три очерка о русской иконе» Евгения Трубецкого — классический труд об иконе. В начале XX в. произошло важнейшее событие открытия иконы. Черные доски были очищены, и современности открылась вся глубина, красота и странность древней иконы. В деле осмысления этого открытия сыграла ключевую роль русская философия. Первой ласточкой этого дела и явились «Три очерка о русской иконе» Трубецкого. Икона впервые после иконоборческих споров и фактически полного забвения смысла иконы в Новое время подверглась философской интерпретации.

Книгу составили очерки: «Умозрение в красках», «Два мира в древнерусской иконописи» и «Россия в ее иконе». «Умозрение в красках» занимает центральное положение в «Трех очерках…»: икона не как картинка или иллюстрация, а как смысл.

Трубецкой пишет, в связи с открытием звериного образа в начале XX века: «Если в самом деле вся жизнь природы и вся история человечества завершаются этим апофеозом злого начала, то где же тот смысл жизни, ради которого мы живем и ради которого стоит жить? Я воздержусь от собственного ответа на этот вопрос. Я предпочитаю напомнить то его решение, которое было высказано отдаленными нашими предками. То были не философы, а духовидцы. И мысли свои они выражали не в словах, а в красках. И тем не менее их живопись представляет собою прямой ответ на наш вопрос. Ибо в их дни он ставился не менее резко, чем теперь. Тот ужас войны, который мы теперь воспринимаем так остро, для них был злом хроническим. Об образе зверином в их времена напоминали бесчисленные орды, терзавшие Русь. Звериное царство и тогда приступало к народам все с тем же вековечным искушением: все сие дам тебе, егда поклонишися мне. Все древнерусское религиозное искусство зародилось в борьбе с этим искушением. В ответ на него древнерусские иконописцы с поразительной ясностью и силой воплотили в образах и красках то, что наполняло их душу, видение иной жизненной правды и иного смысла мира. Пытаясь выразить в словах сущность их ответа, я, конечно, сознаю, что никакие слова не в состоянии передать красоты и мощи этого несравненного языка религиозных символов».

Some Image

В работе «Иконостас» Флоренский проводит блестящий анализ иконописи. Флоренский разбирает как искусствоведческую («техническую») сторону феномена иконы, так и богословскую, философскую. Удивительно начало «Иконостаса». Флоренский разбирает логику сновидения, логику «иного мира». Мира, где цель предшествует следствию. Где цель и причина события суть одно. Это один из многих ходов Флоренского, который роднит его с магистральными направлениями западной философии: интерес к сновидению, шире к бессознательному, в данном случае. Но как по-иному видит эти вещи Флоренский! Экскурс в сновидческую логику вводит читателя «Иконостаса» в проблематику иконы — «окна в иной мир», готовит к пониманию «обратной перспективы». Собственно основа, на которой Флоренский строит свою теорию иконы, это двуплан горнего и дольнего, видимого и невидимого. Мистикам, святым дано видеть духовную реальность непосредственно. Церковь же многообразно доносит этот опыт горнего до всех своих членов. Икона и есть такой слепок с опыта святых, вещественно данная духовная реальность. Икона такая «странная», потому что она адекватна предмету своего изображения — «странному», «другому» миру. Реальность диктует средства своего изображения. Как и все книги Флоренского, «Иконостас» — «густая книга», по выражению Розанова. Читатель найдет здесь блестящие искусствоведческие анализы, разборы догмата Седьмого Вселенского собора, паламитского догмата о неизреченном различии энергии и сущности в Боге, рассуждения об иконописном каноне, сравнений православной иконописи с западной религиозной живописью (из которых Флоренский делает смелые культурологические обобщения), о самих материалах иконы: золоте, дереве. И многое, многое другое.

Some Image

«Икона и иконопочитание. Догматический очерк» — книга протоиерея Сергия Булгакова, попытка цельного богословия иконы, имеющего следующие разделы: догмат иконопочитания в его истории, антиномия иконы, искусство и икона, Божественный Первообраз, икона — ее содержание и границы, освящение иконы и его значение, почитание иконы, разные виды икон. Трубецкой открывает проблематику философии и богословия иконы; Флоренский уже пытается вплотную их актуализировать; Булгаков же подхватывает выпавшую из рук византийской мысли нить богословстования об иконе — не повтор и не пересказ, но и не «вольное философствование», а попытка именно продолжить дело восточнохристианского богословия. Отец Сергий, в частности, пишет:

«Богословской победы защитники иконопочитания не одержали над своими противниками. Это не помешало тому, что оно восторжествовало, будучи засвидетельствовано в истинности своей VII Вселенским собором, признанным в качестве такового, хотя и после долгой борьбы и колебаний, всей Церковью. Но как и до VII собора, иконопочитание вошло в практику Церкви водительством Духа Св., но без догматического определения, так же оно осталось в сущности и после VII Собора, и остается даже и до дня сего. Византийский Восток как будто истощил свою силу в многовековой борьбе с иконоборцами и более уже не возвращался к этому вопросу, ни в церковных определениях, ни в богословии. Перед нами же он вновь становится теперь. Давно уже настало время вновь поставить этот вопрос к догматическому обсуждению. Что такое икона? Возможна ли икона? И как она возможна?»

Some Image

«Феномен иконы» — книга современного классика, специалиста по восточнохристианской культуре, по ее эстетике Виктора Бычкова. Несколько цитат:

«Эта книга об одном из значительных явлений мировой культуры, об одном из главных феноменов культуры русской — об иконе; о ее сущности, смысле, художественном языке; о ее богословских, философских, эстетических основаниях, постепенно выявлявшихся на протяжении почти двухтысячелетней истории православной культуры. А если посмотреть шире, то — и об одной из главных составляющих православной культуры, вышедшей по своей общечеловеческой значимости далеко за пределы этой культуры. Ведь не случайно победа иконопочитания в Византии празднуется Православной Церковью как Торжество Православия. В иконе сущность православия получила наиболее полное и глубокое художественно-эстетическое воплощение, и без иконы немыслимо само православие как религия и как феномен культуры, как значительное направление культурно-исторического процесса.

Икона — это духовно-художественный символ православия, его главный художественно-визуализированный компонент, а само православие — одно из сущностных оснований русской культуры. Собственно история русской культуры начинается с крещения Руси в 988 г. Так что икона — это и духовно-художественный символ Руси, ее лик перед лицом истории. Именно на Руси икона достигла своего высшего художественно-эстетического расцвета и предстала во всей полноте в качестве сакрального феномена, таинственного носителя духовной энергии, божественной мудрости — Софии».

«В этой книге представлены главные аспекты понимания иконы в православном мире на основных исторических этапах (Византия, Древняя Русь по XVII век включительно, Россия Нового времени) и некоторые специфические характеристики русского эстетического сознания, так или иначе связанные с историческим осмыслением иконы, ее места в культуре. Византийскими Отцами Церкви было разработано всеобъемлющее богословие иконы. Древняя Русь по-своему трансформировала его и одновременно на уровне художественной практики и духовного делания создала идеальные образцы иконописи. В XVII в. уже на основе византийской теории, древнерусской иконописи и новых веяний из Западной Европы появляется вербальный вариант русской средневековой эстетики иконы. Наконец, русские религиозные мыслители первой половины XX в. дают современную интерпретацию теории иконы в ее богословском, философском и художественном измерениях и этим ставят точку в многовековой истории развития православной эстетики. На страницах предлагаемой читателю книги предпринята попытка проследить за основными этапами становления богословия, философии и эстетики иконы».

Some Image

И еще одна современная, но уже вполне классическая книга — «Богословие иконы» Ирины Языковой. Эта книга рассматривает феномен иконы в единстве исторического и богословского подходов. Ирина Языкова последовательно разбирает икону в контексте христианского мировоззрения и библейской антропологии, художественный и символический язык иконы, место иконы в литургическом пространстве, историю иконоборческих споров и догмат об иконопочитании, выработанный в их результате, иконографию Иисуса Христа, Троицы и Богоматери, связь богословия иконы с исихазмом, богословские и эстетические поиски Нового времени, и наконец рассматривает икону в современном контексте, как благовестие современному миру.

Some Image

И последняя книга в нашем кратком обзоре — «Культура, иконосфера и богослужебное пение Московской Руси» великого композитора и философа Владимира Мартынова. Она как бы суммирует православное богословие иконы, выводя последнее на другие территории мысли. В частности, мартыновский концепт «иконосферы» охватывает не только иконопись, но и гимнографию, богослужебное пение, и все сектора восточнохристианской культуры.

Здесь Мартынов разворачивает свою культурологическую концепцию, без которой понять в должной мере его главные труды — «Время конца композиторов» и «Зона opus posth» — нельзя. Именно: что «музыка» «музыке» рознь, что западноевропейская музыка — крайне нетипичная форма бытования музыки и тем более не образец, наконец о культуре и иконосфере; «время конца композиторов» суть время конца музыки как искусства, но не музыки как таковой — как раз этот конец дарит возможность появлению музыки opus posth — то есть возрожденному сакральному пространству, иконосфере. Богослужебное пение Московии здесь берется как пример иконосферы, звуковой иконы и аскезе в звуках, разворачивающейся в сакральном пространстве.

Таким образом, книга Мартынова — это не только цельная теология, культурология и своего рода аскетика искусства, но и взгляд на судьбы культуры вообще, а в частности и на возможность возрождения иконосферы.

Здесь множество нетривиальных мыслей; вот, скажем, о забвении иконы в Новое время и о ее открытии в начале XX века:

«В катастрофи­ческом разрушении устоев и обрыве традиционных связей пара­доксальным образом можно усмотреть и нечто положительное. Многое из того, что отметалось, предавалось искоренению и заб­вению, не погибло полностью, не уничтожилось без остатка, но лишь исчезло с поверхности, затаилось, как прячется река подо льдом, выключилось из исторического процесса, существуя тай­но и не подавая внешних признаков жизни. И именно из-за тако­го выключения преданные полному забвению явления не были за­терты и опошлены всем последующим историческим развитием, не приняли участия во всеобщем прогрессе, приведшем челове­чество к духовному краху, но, сохранив чистоту и первозданность в нетронутом виде, готовы предстать перед нашим сознанием как посланцы какого-то иного мира, встреча с которым есть напоми­нание о нашем высшем предназначении.

Именно такой встречей для современного сознания в нача­ле XX века стало открытие древнерусской иконописи, так же, как именно такой встречей является и начавшееся на наших глазах в 80-е годы публичное открытие памятников древнерусского бого­служебного пения, ибо оба эти открытия, совершившиеся в нача­ле и в конце нашего грозного века, представляют собой нечто го­раздо более значимое, чем просто события, произошедшие в рам­ках культурной жизни».

А вот об иконописи и других художествах Церкви как об аскетических дисциплинах, а не жанрах искусства:

«Будучи корнем и причиной всех художеств и искусств аскетика представляет собой необходимый фундамент того живо­го духовного синтеза, который явлен нам в православном богослужении, объединяющем в себе зодчество, гимнографию, иконопись, пение, каллиграфию и другие ремесла, претворяющие образ высшей небесной Красоты в свойственных им материальных средствах – в красках, звуках словах в камне, дереве или в металле. Ни одно из этих искусств не мыслимо и не осуществимо вне аскетической молитвенной практики и поэтому каждое из них может рассматриваться как особая аскетичная дисциплина, а иконописец, певчий, зодчий, гимнограф или каллиграф прежде всего должны быть аскетами и молитвенниками, прошедшими поприще подвига созерцания, ибо только пройдя его и став соучастниками и свидетелями высшей Кра­соты, они получают духовное право свидетельствовать об этой Красоте путем написания икон, пения на клиросе, строительства храмов, составления молитвословий или переписывания книг. Вот почему можно утверждать, что, соприкасаясь с различными видами древнерусского церковного искусства, мы имеем дело не столько с видами искусства, сколько с отдельными аскетическими дисциплинами, базирующимися на фундаменте единой синтетической системы православной аскезы».

А вот об иконосфере, синергии, обожении:

«Синергийность, или слияние двух энергий — нетварой божественной энергии с энергией человека, — приводит к обожению человеческого естества. Обоженный человек, человек, сделавшийся «причастником Божеского естества», становится иконой высшего мира, ибо он восстанавливает в себе образ и подобие Божие, утраченное им при грехопадении, — именно поэтому человека, преобразившего свое падшее естество обожением, называют преподобным. Соприкасаясь с миром и действуя в мире, человек, ставший преподобным, приобщает, насколько это возможно, к своему обоженному естеству мир, в котором действует и с которым соприкасается. Мир, приобщаемый по мере своих возможностей к обоженному естеству преподобного, сам становится иконоподобным. Иконоподобный мир образует иконосферу, которая и является телом синергийной культуры. Под иконосферой мы будем подразумевать ту часть мира, которая, войдя в соприкосновение с обоженным естеством человека и испытав его воздействие, преображается в икону небесного мира. Обоженное естество человека, ставшее иконой, делается эпицентром иконосферы, а иконосферой в идеале должен стать весь мир, и, значит, весь мир должен стать ико­ной. Этот мир, преображенный обоженным человеком в икону небесного мира, выходит за рамки эстетики и должен мыслить­ся уже метаэстетическими категориями, ибо принцип иконности подразумевает именно метаэстетический уровень. Таким образом, икона становится центральным понятием или принципом синергийной культуры. Можно сказать, что икона есть актуали­зация синергийной культуры, способ ее существования в исторической действительности».

Скажем, иконостас — не «отделяет алтарь от народа», как часто говорят/критикуют, а материально являет Небеса народу, а поэтому:

«Иконостас делает ненужными проповедь, схоластику и богословие как теоретическую дисциплину, ибо у человека, находящегося в силовом поле иконосферы, каждый жест, каждое действие и каждое слово уже есть богословие. В иконосфере сама жизнь становится богословием, а богословие жизнью — именно в этом смысле следует понимать слова Пахомия Великого о том, что истина Божия познается силою жития. Иконосфера держится только на силе молитвы и на силе жития, и если эти силы почему-то ослабевают, то иконосфера неизбежно прекращает свое существование».

Поделиться в соцсетях

Подписаться на свежие материалы Предания

Комментарии для сайта Cackle