на наш Телеграм
160 лет назад, 12 февраля 1866 г., родился Лев Шестов*, классик русской религиозной философии, один из крупнейших мыслителей XX в. «Религиозный экзистенциалист» — слишком узкая ячейка для этого радикального мышления, этой одной из самых впечатляющих попыток подкопа под самые основания привычных в философии способов думать — подкопа, который вместе с тем имел яркую библейскую ориентацию: Библия как образец и ресурс радикального мышления.
К наследию крупного мыслителя можно подойти многими способами, с разных сторон. Мы сегодня попробуем следующее: подход с необычной стороны. «Шестов как политический мыслитель» — так обычно о нем не говорят, т. е. здесь находим необычный ракурс на его наследие. Между тем — как и многие классики русской религиозной мысли, Шестов начинал с радикальной политики: его первые (до 30 лет) академические и публицистические тексты носили политический характер — исследование законодательства о рабочих в России, народническая публицистика и т. п. Радикальное мышление Шестова имело праисток в радикальной политике. Однако, собственно политических тем Шестов почти не касался в своих собственно философских работах; но тут есть два но; первое: мы пытались показать, что мышление Шестова имплицитно носит радикальный политический характер; второе: все же «почти»; в наследии Шестова — не юношеском, а уже в сформированной его философии находим четыре эксплицитно политических статьи. Сегодня, в память мыслителя — обзор этих четырех статей, сведенных нами в одну электронную книгу.
I. Пророческий дар (к 25-летию смерти Ф. М. Достоевского), 1906
Второй год первой русской революции. Здесь находим явное и недвусмысленное утверждение невозможности какой-либо совместимости националистически-этатистски-милитаристски-империалистской идеологии/политики с евангельской верой. Это две абсолютных противоположности, пишет Шестов: евангельская вера оказывается радикальной антинационалистической, антимилитаристской, антиэтатистской, антиимпериалистской, вообще антинасильственной альтернативой. Статья большей частью посвящена критике политической публицистики Достоевского, отчасти и Толстого, демонстрации их неумения предугадывать политические события — отчасти в связи с Революцией 1905 г. Шестов — ярый поклонник Достоевского, львиную долю его наследия составляют его восторженные толкования текстов и жизни Достоевского; эта статья — ярко исключение: резкая критика публицистики Достоевского. Блестящее — и горестное — наблюдение: люди с большой легкостью верят в евангельские чудеса (все равно не проверишь, были или нет), но тратят огромные усилия к кривотолкованию евангельских заповедей, поскольку не то что их исполнить, но поверить, что кто-то (Кто-то) всерьез может требовать их исполнения, — невероятно трудно. Здесь — в евангельских заповедях — именно то безумие, та «безосновность», что Шестов сделал главным предметом своего мышления. Цитаты:
«Как это ни странно, но приходится признать, что в литературе мы не встречаем никого, кто бы принимал Евангелие целиком, без истолкований. Кому нужно брать Константинополь по Евангелию, кому оправдать существующий порядок, кому возвысить себя или унизить врага — и каждый считает себя вправе урезывать или даже дополнять текст Писания».
«Обыкновенно евангельские чудеса привлекают к себе наименее верующих людей. Ибо повторить чудеса — невозможно, а раз так, то, стало быть, тут достаточно наружной веры, т. е. одного словесного утверждения. Говорит человек, что верит в чудеса — репутация религиозности сделана, для себя и для других. А для остальной части Евангелия остается “толкование”. Например, о непротивлении злу. Нечего говорить, что учение о непротивлении злу есть самое страшное, а вместе с тем, самое иррациональное и загадочное из всего, что мы читаем в Евангелии. Все наше разумное существо возмущается при мысли, что злодею оставляется полная материальная свобода для совершения его злодейских дел. Как позволить разбойнику на твоих глазах убить неповинного ребенка и не обнажить меча?! Кто вправе, кто мог заповедать такое возмутительное предписание? /…/ И так как все-таки в Евангелии прямо сказано “не противься злому”, то /…/ они, верующие в чудеса, вдруг вспоминают о разуме и обращаются к его свидетельству — зная, что разум, конечно, безусловно отвергнет какой бы то ни было смысл в заповеди. Иначе говоря, они повторяют о Христе слова сомневавшихся евреев: кто Он такой, что говорит, как власть имеющий? /…/ как только требования Христа не встречают оправдания в их разуме, отказываются исполнять их. А говорят, что веруют и в воскресение Лазаря, и в излечение паралитиков, и во все прочее, о чем повествуют апостолы. Почему же их вера оканчивается как раз там, где она начинает обязывать? /…/ Кто Он такой, что говорил, как власть имеющий? Нельзя ныне проверить, точно ли Он воскресил Лазаря и насытил несколькими хлебами тысячную толпу. Но, исполнив без колебания Его заповеди, можно узнать, дал ли Он нам истину…»
«Достоевский /…/ обратился к славянофилам и их религиозно-государственным учениям. /…/ самобытная идея: Russland, Russland über alles. /…/ Достоевский /…/ хотел во что бы то ни стало предсказывать, постоянно предсказывал и постоянно ошибался. Константинополя мы не взяли, славян не объединили /…/ Он пугал нас, что в Европе прольются реки крови из-за классовой борьбы, а у нас, благодаря нашей русской всечеловеческой идее, не только мирно разрешатся наши внутренние вопросы, но еще найдется новое, неслыханное доселе слово, которым мы спасем несчастную Европу. Прошло четверть века. В Европе пока ничего не случилось. Мы же захлебываемся, буквально захлебываемся в крови. У нас душат не только инородцев, славян и не славян, у нас терзают своего же брата, несчастного, изголодавшегося, ничего не понимающего русского мужика. В Москве, в сердце России, расстреливали женщин, детей и стариков. Где же русский всечеловек, о котором пророчествовал Достоевский в Пушкинской речи? Где любовь, где христианские заповеди? Мы видим одну “государственность”».
«Христианство не для того, у кого дом, семья, достаток, слава, отечество. Христос говорил: все покинь и следуй за мной. /…/ для людей, современных, оседлых людей /…/ христианство в его чистом виде, неприспособленном к условиям культурного, государственного существования, не годится. Ну как христианину брать Константинополь, выселять из Крыма татар, переводить всех славян на положение поляков и т. д. и т. д. — всех проектов Достоевского и “М. В.” не перечислишь. И вот, прежде, чем признать Евангелие — нужно истолковать его…»
II. Жар-птицы. К характеристике русской идеологии, 1918
Статья, напрямик ссылающаяся на статью «Пророческий дар» и тем как бы продолжающая ее; здесь находим критику утопизма, идеализма, оторванного от реальной жизни прожектерства русской интеллигенции. Статья написана в связи с Великой русской революцией 1917 г. Здесь интересно — у одного из главных толкователей Достоевского — увидеть отвержение общего места о какой-то особой пророческой силе «Бесов». Цитаты:
«В последнее время очень много читают и перечитывают «Бесов» Достоевского. Хотят видеть и видят в этом романе великое пророчество. /…/ Достоевский не был и не мог быть политическим пророком /…/ он в политике очень мало смыслит. И что это хорошо. Великий художник не должен быть политиком, ибо кто будет политиком, тот потеряет дар художественного прозрения. Я думаю, что Достоевский именно потому так мало понимал в политической жизни, что его устремления были направлены в ту сторону, где политики, сколько ни ищи, все равно не найдешь. Политиками хорошими бывают Бисмарки. Их философская близорукость есть источник их силы. Они не видят того, что подальше и поглубже, и потому, как все близорукие, отлично разглядывают то, что поближе и на поверхности. И, если нужны новые доказательства того, что Достоевский был плохим политиком, если «Дневник писателя», в котором так много пророчествуется на тему о том, что Россия, в противуположность Европе, разрешит мирным путем, без всяких столкновений, все сложные и запутанные вопросы социального порядка, еще не всех убедил, как мало умел он понимать, что ждет нашу страну в очень близком будущем, то, пожалуй /…/ слова его из «Дневника писателя» даже без всяких комментариев покажут и наиболее упрямым поклонникам пророческого дара Достоевского, что у него менее, чем у кого-либо другого из великих русских писателей, можно искать и находить поучения и разъяснения на тему о текущих событиях».
III. Что такое русский большевизм, 1920
Продолжение размышлений Шестова о Русской революции. Мыслитель считает, что большевизм — могильщик Русской революции, а большевицкий режим является не чем иным, как реинкарнацией режима Романовых: критика одновременно и царской, и советской России по одним и тем же пунктам: бюрократизм, диктатура, репрессивность и т. п. Парадокс радикальных революционеров, уничтожающих революцию становится матрицей понимания парадоксальности исторического процесса как такового: вообще говоря, первыми виновниками в крушении российской монархии являются российские монархисты, имперские сановники, так же как унесшая миллионы жизней и старую Европу в целом Первая мировая устроена самими европейцами. Революцию губят революционеры, монархию — монархисты, Европу — европейцы: историей правит не здравый смысл, не интересы и т. п., а парадоксия, некий рок, который заставляет людей бессознательно вершить историю прямо против всякого здравого смысла, собственных интересов и намерений: Шестов находит этому наилучшее объяснение в «библейской философии» — в сказании о Вавилонской башне. Цитаты:
«Теперь, думаю я, ясно всем, и немцам и не-немцам, что, если говорить об «интересах» — то интересы требовали чего хотите, только не войны… Что война была противна всем интересам всех людей. И точно, если бы немцы истратили те средства и ту энергию, которую они вложили в войну, на задачи не разрушения, а созидания – они бы могли свой Vaterland обратить в земной рай. То же можно и о других народах сказать. Война обошлась в астрономическую сумму – больше биллиона франков. Я уже не говорю о погибших людях, о разрушенных городах и т. д. Повторяю, если бы правящие классы, в руках которых были судьбы их народов и стран, умели сговориться и заставить народы в течение 5 лет так самоотверженно и настойчиво работать для достижения положительных целей — мир превратился бы в Аркадию, где были бы только богатые и счастливые люди. Вместо того – люди пять лет истребляли друг друга и накопленные сбережения и довели цветущую Европу до такого состояния, которое иной раз напоминает худшие времена средневековья. Как могло это случиться? Почему люди так обезумели? У меня один ответ, который неотвязно преследует меня с самого начала войны. Начало войны застало меня в Берлине, я возвращался из Швейцарии в Россию. Пришлось ехать кружным путем, через всю Скандинавию до Торнео и потом через Финляндию в Петербург. В Германии, конечно, я читал только немецкие газеты. И до самого Петербурга я, собственно, принужден был питаться немецкими газетами, так как не знаю ни одного из скандинавских наречий. И только, когда стал приближаться к России, мне попались русские газеты. И каково было мое удивление, когда я увидел, что слово в слово русские газеты повторяют то, что писали немцы. Только, конечно, меняют имена. Немцы бранили русских, упрекали их в жестокости, своекорыстии, тупости и т. д. Русские то же говорили о немцах. Меня это поразило неслыханно, и я вдруг вспомнил библейское повествование о смешении языков. Ведь точно, смешение языков. Люди, которые еще вчера вместе делали общее дело, сооружали задуманную ими гигантскую башню европейской культуры, сегодня перестали понимать друг друга и с остервенением только об одном мечтают — в одно мгновение уничтожить, раздробить, испепелить все, что в течение веков созидали с такой настойчивостью и упорством.
Я знаю, что такого рода объяснение сейчас не в моде, что библейская философия истории мало говорит современному уму. Но я не стану очень настаивать на научной ценности предлагаемого мною объяснения. Если хотите, примите его как символ только. Но это не меняет дела. Перед нами остается непреложный факт, что люди в 1914 г. потеряли разум. Может быть, это разгневанный Бог «смешал языки», может быть, тут были «естественные» причины — так или иначе, люди, культурные люди XX века сами, без всякой нужды, накликали на себя неслыханные беды. Монархи убили монархию, демократия убивала демократию, в России социалисты и революционеры убивают и почти уже убили и социализм и революцию. Что будет дальше? Кончился период затмения, снял разгневанный Господь уже с людей наваждение? Или нам суждено еще долго жить во взаимном непонимании и продолжать ужасное дело самоистребления?»
IV. Угроза современных варваров, 1934
Статья посвящена нацизму и шире — неоварвару-европейцу, чье нашествие переживает мир в эпоху мировых войн и тоталитарных режимов; здесь Шестов возвращается к библейскому сказанию о Вавилонской башне как к ключу к пониманию событий европейской истории пер. пол. XX в. и дает прямую расшифровку своего понимание этого сказания: «сила и насилие, грубая сила». «Угроза современных варваров» — важнейший текст для понимания политической подпочвы творчества Шестова: те «законы» — логические, природные и пр. — те, принуждающие, метафизические «истины», борьбе с которыми Шестов посвятил свое творчество, оказываются (как он прямо пишет в «Угрозе современных варваров») непосредственным выражением политического насилия и экономической эксплуатации — притом так, что их противоположностью выступает библейская вера — вера, понимаемая Шестовым как исток свободы, в том числе — политической, против которой ополчились неоварвары. Так все четыре разобранных нами статьи образуют в сущности единый текст, выражающий шестовское радикально-политическое понимание библейской/евангельской веры: и ранний Шестов в 1906-м, и поздний Шестов в 1934-м тут едины. Цитаты:
«Гегелевская “философия духа” была только фиговым листом, которым прикрывались совсем не духовные вожделения европейских людей. И пока жизнь шла нормально, не было надобности фиговый листок срывать. Но при первых трудностях европейский человек обнажил себя: даже и фиговый листок показался ему непомерной тяжестью, и его он не захотел на себе нести.
В Германии без всякого стеснения покушаются на веру немцев. Вождь уверовал в преимущества арийской расы — вправе ли его верноподданные продолжать преклоняться перед пророками и апостолами, от которых половина человечества приняла благую весть о едином, всемогущем Боге, Творце неба и земли. Библия — еврейская книга, Иисус — еврей, Мария — еврейка, и конечно апостолы Петр и Павел тоже евреи. Естественно, что первая обязанность истинного германца освободить себя от всякой зависимости от чуждого им по духу библейского учения».
«Средств для существования, говорят нам, слишком много — и это еще большая беда, чем когда было средств мало. Теперь стараются ограничивать производство, теперь сжигают или бросают в море продукты и таким способом спасаются от того, что называется перепроизводством. Это, однако, не значит, что у всех людей есть достаточно хлеба и кофе, наоборот: несмотря на перепроизводство, много людей продолжают жить в крайней нужде и голодать. Безработица — бич современной жизни — не пощадила ни одной страны ни Европы, ни Америки. А хлеб бросают в море, а безработных, то есть людей, готовых работать, но не находящих работы и голодающих, утешают соображениями о невозможности бороться с железными экономическими законами. Кто эти утешители? Кому нужно внушать людям и кому дана загадочная власть внушать людям мысль, что в мире властвуют законы и притом железные, то есть непреоборимые? И непременно такие, которые в том или ином виде сулят бедному человечеству подъяремность, зависимость, рабство».
«Подскажет тот же “татарин” /европеец-варвар, открывшийся в Первую мировую войну и в становлении тоталитарных режимов пер. пол. XX в./, который ни о чем ином больше не думает, как о том, чтобы в той или иной форме осуществить единственный доступный его пониманию идеал — торжество грубой силы. Он оттого-то и испытывает такую нежность к железным законам, что они в каком-то смысле представляются ему наиболее соответствующими его собственной природе. Законы принуждают — он сам только и умеет принуждать. Ему представляется, что даже Истина — будет ли она писаться с маленькой или большой буквы — есть Истина только потому, что она принуждает.»
«На технические и научные завоевания [неоварвар Мировых войн и тоталитаризмов] не посягает, правильно чувствуя, что ни наука, ни техника сами по себе ему не враждебны, что они, наоборот, скорее всего могут явиться для него наиболее надежными и верными союзниками. Самым опасным и самым ненавистным для него в европейской цивилизации является не то, что дает наука и техника, а то, что было принесено откровением Св. Писания, то, что приносится религией, то есть свобода и независимость. В свободе и независимости он чует своего непримиримейшего и опаснейшего врага. Всю силу свою он направляет к тому, чтобы раз и навсегда окончательно раздавить свободу. И тут мы подошли к ответу на поставленный вопрос: что нужно спасать в современной цивилизации. Нужно спасать то, чему больше всего угрожают, ибо угрожают тому, что больше всего ценно в ней. Нужно спасать свободу. Люди должны собрать все силы свои к тому, чтобы остановить вторжение варваров в их жизнь и варварства в их души. Удачи их не должны пугать нас. Их победы даже свидетельствуют об их неспособности ответить на элементарные нужды людей. Там, где царствует сила и насилие, нет и не может быть добра. Грубая сила, неизбежно приводит к тому, что в Библии описано как смешение языков и столпотворение. И разве события последних 20 лет не есть новая версия того, о чем рассказано в Библии?»
«Могущественный греко-римский мир, Pax Romana, обширностью и силой превосходивший все известные нам государства, принужден был склониться перед истиной маленького, слабого и, вдобавок ко всему, всеми презираемого народца, отрекся от своей силы и от основанной на силе культуры и возложил все свои упования на беззащитную и в своей беззащитности всем представляющуюся бессильной, бездейственной и потому как бы призрачной, истину, возвещенную в книгах Святого Писания. Делалось бесконечное количество попыток “естественного” объяснения этой полосы европейской истории, как мог могучий Рим отступить перед бессильной Иудеей, как могли блестящие Афины поклониться Иерусалиму? Но ни одно из предлагавшихся объяснений не представляется удовлетворительным, наоборот, все они так явно неудовлетворительны, что невольно возникает вопрос: возможно ли вообще тут какое-либо объяснение и не соприкасаемся ли мы тут с великой тайной, то есть с тем, что не допускает и не нуждается в объяснении, ибо все наши объяснения так или иначе предполагают наличность видимой, осязаемой, доступной измерениям силы, то есть как раз того, чего здесь разыскать нельзя. Это станет еще более загадочным, если мы вспомним, что “бессильная” Библия одержала уже не один, а два раза победу над силой: сначала она покорила себе [варвара] в римлянине, но потом ей пришлось вновь вступить в борьбу с “нашествием варваров”. Варвары тоже были всемогущими: они все сметали на своем пути, и казалось, что на этот раз их победа будет окончательной и последней. Но и тут оказалось, что считали “без Хозяина”. Варвары, татары, победили — но побежденные диктовали законы победителям. Свет с Востока вновь воссиял над Европой, и грубая сила принуждена была, если не совсем сдаться, то притаиться и отойти на задний план. Европейская “цивилизация” развилась и оформилась в духе Истины, открытой в Святом Писании».
«Жизнь держится не видимой грубой силой, но невидимой свободой».
*В разных источниках указывается разные даты рождения мыслителя. Новая философская энциклопедия указывает дату 12 февраля по н. ст. В книге Н. Барановой-Шестовой «Жизнь Льва Шестова» указана дата 31 января по с. ст. и 13 февраля по н. ст., что очевидно ошибка (31 января с.ст. = 12 февраля н.ст.).
