на наш Телеграм
Биографы священника Александра Ельчанинова отмечают, что он не был оригинальным богословом, скорее практиком — гениальным педагогом, ярким проповедником, духовным наставником. Мы, однако, с этой точкой зрения не вполне согласны: «Записи» отца Александра — его бестселлер, покоривший православную эмиграцию, добравшийся окольными путями и до Советской России, — произведение не только духовно полезное, не только ценное в художественном отношении, но и содержащее интересное богословие.
«Все критяне лгут», — сказал критянин
Странно было бы искать в «Записях», которые и не задумывались как единое богословское произведение, — это посмертная компиляция, подготовленная супругой отца Александра Тамарой Ельчаниновой, — рассуждений о каком-то едином богословском методе. Тем не менее такие рассуждения в «Записях» можно найти. И позиция отца Александра вполне определена:
У меня недоверие к основному методу всякого богословствования (хоть это и метод Свв. Отцов); все симметрические построения, гипотезы и т. п. делаются с явными натяжками. Я бы прямо сказал: если нашему грешному уму какая-либо богословская истина кажется логичной, симметричной и т. п., значит, она не истина: и я предпочитаю оставаться при евангельских абсурдах, чем с философскими композициями, которые тем подозрительнее, чем они красивее. Твердые и отчетливые линии имеют только мертвые тела и умершие мысли, живые окружены зыбкой и переменчивой аурой дыхания и излучения. Всякое определение, фиксация в наших человеческих планах — ограничивает, замораживает это дыхание жизни и всегда неполно, случайно и потому неверно.
Узнаваемая богословская позиция Достоевского: «если бы математически доказали вам, что истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Христом, нежели с истиной». Если смотреть логически, эта позиция сводится к парадоксу типа «”все критяне лгут”, сказал критянин». Действительно, тезис о том, что вот этот стройный набор суждений неистинен, сам по себе является суждением, которое можно оценить только с помощью того или иного набора аргументов. Так что сторонник «нестройного богословия» по необходимости окажется критянином, то есть автором еще одной «стройной» богословской концепции, просто несколько более сложной, рассматривающей богословскую проблему в более широком контексте.
И правда, основная претензия к схеме всегда одна и та же — она узка, не учитывает текучести охватываемого ей живого объекта. Но это только значит, что схема должна быть какой-то более широкой, а еще лучше — гибкой, вариативной.
Христианский брак: акцент на свободе
Применительно к «Записям» дело именно так и обстоит: метод отца Александра заключается в том, чтобы отойти от предмета на некоторое расстояние и посмотреть на него не только целиком, но и в комплексе с окружающими предметами. Отец Александр — не творец новых богословских идей, а дизайнер, который оценивает уместность богословской концепции или религиозной практики, ее действительное значение.
Например, идея безусловного иерархического подчинения женщины мужчине корректируется индивидуализмом, присущим современности, и невозможностью воспроизводить традиционную модель семьи и общества. Автор «Записей» видит в этом проблему, соблазн, но и возможность:
Бесконечное количество несчастных браков именно от того, что каждая сторона считает себя собственником того, кто любит. Почти все трудности брака — отсюда. Величайшая мудрость брака — дать полную свободу тому, кого любишь: брак наш земной — подобие брака небесного (Христос и Церковь), а там полная свобода.
Да, мистическая иерархия неотвратима. Да, эгоизм и непослушание разрушают брак. Но давайте посмотрим на него с точки зрения вечности, с точки зрения отношений Христа и Церкви, где снимаются исторические форматы «традиционного» и «современного» брака. Окажется, что современность делает преувеличенный акцент на свободе, в то время как «древность» подчеркивает иерархичность, вертикальность отношений. Христианский же брак предполагает и то, и другое. Чтобы это увидеть, необязательно обладать диалектическим умом. Достаточно интуиции дизайнера, которой обладал отец Александр.
Словно заяц из кустов
Но дело не только в том, что священник Александр Ельчанинов предпочитал один богословский метод другому. Важнее то, что он видел в логике отвлечение от целого. Важную, но все-таки не самую существенную часть живой, органической реальности. Вполне в духе русской, по преимуществу романтической, философии.
Единый образ действительности — не просто важнее и ценнее смысла. Он целостнее, всеохватнее его. Именно поэтому в «Записях» лучшие, самые проникновенные фрагменты — это не отдельные богословско-практические рассуждения отца Александра (впрочем, мы сказали выше, в чем их ценность), а, казалось бы, совершенно «бездуховные» зарисовки природы. Из которых словно заяц из кустов или неожиданный подосиновик из травы выскакивает смысл.
Вот у меня книги, любимая работа, возможность выйти посмотреть на природу — а все-таки временами тоскливо. Правда, весь почти день дождь, трава так и не просыхала. Я все же побродил часок по лесу, открыл некоторые новые тропинки, нашел кусок великолепного елового леса, где вся земля сплошь заткана глубоким мхом; после дождя он был особенно ярок. Много встретил грибов. А сегодня с утра опять густой туман и дождь. Это сидение в одиночестве, почти без выходов, помогло мне точнее представить себе путь молчальников и затворников. Одиночество — прекрасный опыт и прекрасное упражнение. Опыт — есть ли у тебя что-нибудь за душой, можешь ли ты жить внутренним, когда внешнее сведено к минимуму. Ведь большей частью мы живем внешними впечатлениями — люди, дела, заботы. Что будет, если устранить все это? Что было бы, если бы закрылись двери внешних чувств? — с болью, с трудом, со скрежетом открылись бы тогда двери во внутреннюю горницу души. Разумеется, в том базарном шуме, в котором мы живем обычно, трудно даже заподозрить, что существуют у нас в душе эти внутренние комнаты. И насколько легче молиться в таком одиночестве и грусти; как свои чувствуешь вопли псалмов к Богу.
Опыт затворников — из мха, дождя, тумана
Можно ли из мха, дождя и тумана вывести опыт молчальников и затворников? Логически это невозможно. Но перед нами не логический вывод, а разглядывание художественного полотна с примечанием отдельных деталей. Это полотно соткано из конкретного жизненного опыта, зримое проявление которого — покрытые лесом склоны холмов юга Франции. Они совершенно реальны, это не аллегории средневековых экзегетических трактатов, однако они говорят человеку о человеческом — о том, что он одинок, печален, но имеет право на надежду.
Этот же опыт содержит ощущение одиночества, желание это одиночество преодолеть и набор пришедших извне чувственных обстоятельств, которые помогают это сделать.
Конечно, дальше включается рефлексия, напоминающая методологическую редукцию Декарта: а давайте проверим, что останется в нашем сознании подлинного, действительно нам принадлежащего, если мы «выключим» внешний мир?
Однако эта рефлексия не отвлекается от опыта, а включена в него. И только в качестве такой части она и ценна. Рефлексия — это способность человека посмотреть на себя со стороны. Она может сообщить человеку, что в этом опыте главное, а что второстепенное. Что нужно оставить, а что отбросить. Она не разрушает цельность образа, а указывает на нее.
Портреты монахов как зеркало для мирян
«Отчего так важно чтение житий святых? — Среди бесконечного спектра путей к Богу, раскрытого в различных житиях, мы можем найти свой путь, получить помощь и указание, как из дебрей нашей человеческой запутанной греховности выйти на путь к свету».
Эта дневниковая запись — вовсе не банальная констатация полезности чтения духовных биографий. В ней тоже богословская позиция.
Для священника Александра Ельчанинова самый сложный и самый достойный созерцания образ — образ Божий, человек. Портреты, выходящие из-под пера отца Александра, — это не психологические зарисовки, не очерки об историческом или социальном значении древней или современной фигуры. Это опять-таки цельные образы, из которых по описанному выше правилу выводится опытно подтверждаемый смысл.
Например, портреты монахов Ионы и Иоанна из горной обители (очерк «Говение в монастыре») ценны не как элемент путевой заметки — они не умиляют и не смешат. А как то, что провоцирует душу оценивать свое, хотя бы и временное, пребывание вне привычного мира. Сравнивать, противопоставлять «мир» и монастырь.
Превосходный мемуар «Епископ — Старец (воспоминания о епископе Антонии (Флоренсове)» фиксирует облик чудного архипастыря — и глубокого, и остроумного, и деятельного. Но не только — он вызволяет из-под толщи забвения недавний опыт русской церковной жизни: «В этих отрывочных заметках я хотел дать почувствовать читателю скрытую для многих, но очень существенную сторону русского православия. Она касается не внешней организации, не догматических или культовых особенностей, а самой первичной и глубокой жизни православного народа».
Невыдуманный Сократ
А вот краткое описание, духовный дагеротип Сократа:
Сократ по душевному своему складу православен; одна из существенных черт православия — озаренные благодатью сердца «в глиняных сосудах» (2 Кор 4:7). То же пленяет и у Сократа. Сегодня, объясняя мистику Сократа, я наткнулся на такой образ. Как он заставлял «рождать» своих собеседников собственную мысль. Своими вопросами он создавал страшно разреженную атмосферу вокруг своего собеседника, он уничтожал все ответы и решения, взятые готовыми, со стороны: наконец, собеседник чувствовал себя как мышь под колоколом воздушного насоса, он идейно задыхался и с напряжением и натугой рождал в эту пустоту свою мысль. В эвристическом методе Сократа поразительны смирение и кротость. Вместо того, чтобы сразить оппонента одним резким ударом — терпение матери, ведущей ребенка, подымающей его много раз и опять направляющей.
О ком говорит отец Александр? О реальном античном философе, известном нам по диалогам Платона, комедиям Аристофана, «Меморабилиям» Ксенофонта? Или о каком-то выдуманном им самим персонаже? Выдуманном для того, чтобы продемонстрировать, каким должен быть православный духовный учитель?
В том и дело, что Сократ столь же реален, как гриб во французском лесу, и именно реальный, созерцаемый благодаря Платону, Аристофану и Ксенофонту чудак-философ служит проводником к осязаемому практическому смыслу.
Говорят, что лучшая школа — собственный пример. Но что это значит? Взаимодействуя, живя с тем, у кого учимся, мы из нашего общего опыта извлекаем одно и то же знание. Это знание может быть артикулировано, тем самым оно закрепит общность опыта. А может остаться невысказанным.
Заметка отца Александра о Сократе, епископе Антонии, монахах и святых — это именно кратковременные встречи с живыми людьми, участие в их опыте. Но поскольку это опыт людей, любящих Бога, то это основание, почва и для нашей любви к Нему.
Разговоры о чувстве убивают чувство
«Кто сподобился видеть самого себя, тот выше сподобившегося видеть ангелов», — это изречение Исаака Сирина священник Александр Ельчанинов цитирует не один раз. И Исаак Сирин, и отец Александр имеют в виду созерцание собственных грехов. И прежде всего «демонской твердыни» — гордыни, без исповедания которой невозможно покаяние, а следовательно, и спасение.
При этом священник советует тому, кто испытывает совесть, «не впадать в чрезмерную мнительность и мелочную подозрительность ко всякому движению сердца». На исповедь приносить «не список грехов, а покаянное чувство, не детально разработанную диссертацию, а сокрушенное сердце».
Действительно, хотя отец Александр этого прямо не проговаривает, в рамках того, что можно условно назвать его богословским методом, затруднено созерцание конкретных грехов. Невозможен дотошный самоанализ в смысле рациональной детализации своего поведения. «Разговоры о чувстве убивают самое чувство», — краткая запись в дневнике священника. Но ровно так же — делаем вывод из рассуждений отца Александра — детальный разбор грехов убивает покаянное настроение.
Постоянное стремление уличить себя в гордыне или тщеславии парализует психическую деятельность. Чрезмерная духовная осторожность не дает жить, мыслить, чувствовать и, вероятно, является странным проявлением той самой гордыни, «самовожделения» — страстного влечения к самому себе.
Не надо искать частности — ни достоинства, ни грехи
Священник Александр Ельчанинов, следуя Святым Отцам, считал, что гордыня лечится «смирением, послушанием объективному; послушанием, по ступенькам — любимым людям, близким, законам мира, объективной правде, красоте, всему доброму в нас и вне нас, послушанием Закону Божию, наконец — послушанием Церкви, ее уставам, ее заповедям, ее таинственным воздействиям». Но нам важно понять, в чем это смирение заключается применительно к созерцанию цельного образа — в данном случае цельного образа самого себя.
Горделивый обращается на себя — и святой тоже. Вопрос в том, почему первый терпит духовную катастрофу, а второй — именно там, в себе, находит Господа. Ответ (его отец Александр не дает, хотя, на наш взгляд, подразумевает) как раз в том и заключается: в себе нужно искать не частности — прекрасные достоинства или отвратительные грехи — в одинаковой степени наслаждаясь созерцанием того и другого. А то, что сообщает нам цельность, является ее Источником.
Вера — от любви, любовь — от созерцания. Невозможно не любить Христа. Если бы мы Его увидели сейчас, мы бы не оторвали от Него глаз, мы бы «слушали Его с услаждением», мы теснились бы вокруг Него, как теснились евангельские толпы. Надо только не противиться Ему, отдаться созерцанию Его Образа — в Евангелии, в святых, в Церкви — и Он возьмет в плен наше сердце.
Отцу Александру претит богословская схематичность, «симметрия» рациональных доказательств. Его метод — не столько в рассуждении, сколько в фиксировании индивидуального опыта, по определению цельного, неделимого. Именно в свете этого опыта рассматривается, оценивается конкретная богословская проблема, именно в нем пребывает богословская рефлексия.
Опыт соприкосновения с природой, с другими людьми, наконец, с самим собой — критерий истины, источник вдохновения и место встречи с Богом.
