Подпишитесь
на наш Телеграм

 

   ×

Умберто Эко — редкий случай человека, с которым можно говорить одновременно о высоком и земном, не испытывая неловкости ни в одном из регистров. Елизавета Трофимова в честь 10-летия кончины писателя размышляет, почему именно с ним ей хотелось бы проводить время.

«Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его — в углу, с книгою».

Фома Кемпийский

С кем из великих писателей хочется… пообедать вместе? Точно не с Достоевским — если он начнет вести застольную беседу о сути гордыни или еще какого человеческого греха, у вас вряд ли получится насладиться трапезой. С Борхесом? Теплее, но есть вероятность, что он просто забудет о встрече, и вы останетесь в одиночестве. Кафку не отпустят родители, бюрократическая контора или его собственная ипохондрия.

Но есть на примете собеседник, с которым просто необходимо разделить внушительный запас пармезана, кастрюлю пасты, бутылку вина и радость общения. Да, это Умберто Эко. Сейчас расскажу почему.

Эко — редкий случай человека, с которым можно говорить одновременно о высоком и земном, не испытывая неловкости ни в одном из регистров. Он легко перескакивает с анекдота к схоластике, от бытовой детали к теологическому вопросу, с обсуждения сыра к разговору о природе истины. Итальянская католическая среда, в которой он вырос, приучает к этому очень рано. Праздники, посты, трапезы, разговоры, ритуалы — все переплетено, все имеет смысл и телесное измерение. Христианство для Эко никогда не существовало отдельно от повседневности: оно расцветало в архитектуре, в языке, в университетах, в газетах, в семейных привычках и, конечно же, за столом.

С Эко хочется дружить, потому что он не боится сложности, но и не делает из нее культ. Он любит говорить о христианской традиции как о живом интеллектуальном процессе, полном споров, ошибок, переосмыслений и странных поворотов. Возьмем, например, проблему смеха в «Имени розы»: в этом романе Эко исследует, почему смех воспринимается в средневековом мире как нечто опасное. Если Христос не смеялся, значит ли это, что смех несовместим со святостью? А если Он все-таки смеялся, то куда тогда девается образ абсолютной серьезности, на котором держится дисциплина?

Эко показывает, что вопрос этот вовсе не курьезный — он затрагивает саму модель религиозной власти. Смеющийся человек труднее поддается контролю, он начинает видеть условность того, что выдается за вечное. Страх в средневековой религиозной системе — важный инструмент воспитания, подчинения и удержания границ допустимого. Но ведь христианская культура — это не только суровые лица и запреты, но и внутренняя борьба за право радоваться, мыслить и сомневаться! Как же тогда быть?..

Эко хорош еще и тем, что не стремится быть правым. Он — в первую очередь не писатель, а философ и филолог — с удовольствием сомневается сам, уточняя и усложняя волнующие его темы. Он не стремится ни защищать знакомую ему католическую традицию, ни разоблачать ее. Ему важнее понять, как она работает и почему до сих пор влияет на наше мышление, даже если мы этого не замечаем. Поэтому «Имя Розы» читается не только как увлекательный исторический детектив, но и исследование о том, как вера оказывается связана с интерпретацией, а интерпретация — с человеческими слабостями. Славься, о семиотика (наука о знаках, символах и знаковых системах, в которую Эко внес значительный вклад. — Прим. авт.)!

Христианская культура для Эко (и не только для него) — это мир, устроенный через знаки. Жесты, слова, ритуалы, изображения, цвета, позы, архитектура, одежда, даже молчание — все нагружено смыслом и требует прочтения. Крест, хлеб, вино, свет, тьма, путь, дверь, пастырь, агнец… Ни один из этих элементов не существует сам по себе, каждый отсылает к другому, более тонкому уровню реальности. И каждый знак может быть понят правильно, неправильно или слишком буквально. Для семиотика это идеальная среда наблюдения.

Эко очень точно чувствовал, что христианство держится не только на вере, но и на умении управлять значениями. Знак никогда не совпадает с тем, на что он указывает, и именно в этом зазоре возникает онтологическое напряжение. Священный текст обещает истину, но не гарантирует ее понимание. Прекрасный Образ призван вести ввысь, но легко превращается в идол. Ритуал должен соединять человека с сакральным, но может начать работать автоматически, без внутреннего участия. Все это — классические семиотические ловушки, и Эко с удовольствием их разбирает.

В «Имени розы» эта логика доведена до предела. Там буквально все является знаком и все требует интерпретации: смех, о котором мы уже говорили, лабиринт, запрет, ересь. Ошибка чтения оказывается смертельно опасной, потому что знак, понятый слишком однозначно, перестает быть знаком и начинает выдавать себя за саму истину. А это, по Эко, всегда тревожный момент: когда интерпретация объявляется окончательной, мышление останавливается, и на его место приходит насилие.

Именно поэтому Эко с особой внимательностью относится к моменту, когда знак начинают охранять силой, сомнение объявляется угрозой, а неоднозначность — опасностью. В его понимании проблема здесь не в самой вере, а в человеческом страхе перед многозначностью. Конечно, христианство нуждается в устойчивых значениях, это бесспорный и очевидный факт. Но Писание и Предание имеют форму текстов, а текст по определению открыт к чтению. И это нормально, что история христианства состоит из споров, толкований, комментариев и пересмотров.

Эко ясно видит, что вера может быть источником свободы, а может превращаться в инструмент подавления, и разница между этими состояниями часто проходит по линии отношения к сомнению. Там, где сомнение допускается, традиция остается живой. Там, где оно объявляется преступлением, возникают страх и насилие.

При этом в его отношении к христианству нет холодного цинизма — в нем много уважения к интеллектуальному мужеству людей, которые мыслят Бога всерьез. Он понимает, насколько рискованно это мышление, сколько усилий требуется, чтобы удерживать баланс между верой, разумом и порядком. Ирония Эко никогда не направлена против самой попытки верить — он выступает против уверенности, что истина окончательно схвачена. И, пожалуй, поэтому с Эко так хорошо сидеть за одним столом (хотя бы мысленно). Он умеет говорить о культуре, книгах и христианстве без благоговейного тумана и без разрушительного задора, возвращая высоким темам плотность, сложность и человеческое измерение. А значит, после пасты, вина и разговора о смехе в монастыре останется не чувство закрытого вопроса, а желание думать дальше. И это, честно говоря, лучший итог любого большого разговора.