на наш Телеграм
Каждый день мы выбираем, ошибаемся, боимся, любим — и все это происходит внутри времени, которое Бог видит целиком. Как принять непредсказуемость, научиться доверию и не позволить страху подменить любовь — говорим с протоиереем Максимом Первозванским и психологом Мариной Филоник.
Тайна свободы и всеведения
Ольга Лебединская: Если Бог вне времени, но действует в нем, то возникает трудный вопрос: где проходит граница между Его всеведением и нашей свободой? Ведь если Он уже знает все, остается ли у человека место для выбора?
Прот. Максим Первозванский: Почему нас это должно пугать? Мы живем внутри процесса, а Бог — вне его. Он видит всю картину сразу, а мы только фрагмент. Поэтому наша свобода относительна. Большинство наших поступков определяются характером, опытом, обстоятельствами, даже биологией. Мы, по правде говоря, очень предсказуемы — процентов на девяносто девять. И это не унижает человека.
Но все-таки есть то, что остается за пределами детерминации — направление воли, то, куда обращено сердце. Бог дает человеку возможность желать добра, искать свет, даже если путь к нему не всегда свободен. Иногда богословы говорят: Бог не вмешивается, Он уважает нашу свободу. Но Бог — это любящий Отец. Разве мы позволим ребенку сунуть руку в кипяток ради «свободы»? Так и Он ограничивает нас не потому, что лишает выбора, а потому что оберегает от самоуничтожения.
Так что мы действительно не абсолютно свободны, но и не марионетки. Мы свободны настолько, насколько можем направить свою волю к добру — и в этом, пожалуй, и есть подлинная свобода.
Марина Филоник: То есть вы, как священник, признаёте, что человек в каком-то смысле детерминирован? Это редкое признание для церковного человека.
Прот. Максим Первозванский: Да. Мы предсказуемы, и в этом нет ничего плохого. Как ребенку нужны границы, чтобы не погибнуть, так и нам духовно нужна опора на волю Божию. Это не отменяет свободы, но делает ее осмысленной.
Увидеть Промысл получится не сразу
Ольга Лебединская: Как это сочетается с болью, со случайностью, с утратами?
Прот. Максим Первозванский: Иногда Промысл становится понятен только через годы. Моя прабабушка, например, любила одного человека, но по благословению отца вышла замуж за другого. Тогда это было для нее несчастье. А если бы она выбрала иначе, меня бы не было. Для нее боль, для меня — жизнь. Так и с нами: то, что кажется трагедией, может быть частью великого замысла, который пока скрыт.
Ольга Лебединская: Можно ли так же говорить о смерти? Что Бог забирает человека в лучший момент — когда он «созрел»?
Прот. Максим Первозванский: Иногда да, но не всегда. Мы любим упрощать: «созрел, значит — пора». Но жизнь сложнее. Например, Иуда. Он умер в готовности к Встрече? Вряд ли. И это тайна. Иногда Господь прерывает жизнь в неготовности, иногда — дает время дозреть. Мы не можем знать, как «лучше». Нам остается только одно — научиться принимать. Принятие — это не пассивность, не «смирился и все». Это взгляд на жизнь из доверия: когда спустя годы видишь, как из смирения выросло добро. «Мои глаза увидят» — говорит Иов. Вот что значит вера в Промысл: увидеть, что даже тьма не вне Бога.
К Богу приходят не чистенькие, а настоящие
Ольга Лебединская: Доверие — трудная вещь. Мы не верим людям, миру, часто не верим даже себе. Как научиться доверять Богу, особенно когда все рушится?
Марина Филоник: Сначала — перестать себя за это ругать. Абсолютное доверие — не старт, а результат пути. Мы живем в тревожном мире, где сомнение — естественная защита. Поэтому важно не требовать от себя идеала. Доверие к Богу растет из опыта: шаг за шагом, из тех ситуаций, где Он уже нас не подвел. С людьми можно проговорить, а с Богом нельзя. Поэтому доверие рождается не из понимания, а из смирения: «Я не понимаю, но остаюсь». Это и есть вера — жить с неизвестностью и не отступать.
Прот. Максим Первозванский: И недоверие тоже надо приносить Ему. Мы часто думаем: сначала исправлюсь, потом приду. А все наоборот. К Богу приходят не чистенькие, а настоящие. Он принимает нас в сомнении, в слабости, в грехе. А потом человек начинает меняться — уже не из страха, а из любви. Не чтобы заслужить принятие, а потому что уже принят. И хочется жить так, чтобы Бог радовался, глядя на тебя, а не плакал.
Быть с Богом, даже если страшно
Марина Филоник: Но ведь чаще всего человеком движет страх — даже в вере. Страх ада, наказания, осуждения. Любовь как мотив звучит гораздо реже.
Прот. Максим Первозванский: Страх — это реакция на угрозу. Он обращен внутрь, на себя: «как бы мне не пострадать». А любовь — всегда наружу, к другому. Поэтому она труднее. Любовь требует свободы, а страх — подчинения. Страх может сработать на первых шагах, но он не может стать основанием духовной жизни. Зрелая вера строится не на страхе, а на любви и доверии. Потому что любовь — это не чувство, а решение быть с Богом, даже если страшно. В какой-то момент человек понимает: «я больше не бегу от ада, я иду к Богу».
И немного про апокалипсис
Ольга Лебединская: Раз уж заговорили о страхе… Сегодня все чаще звучит: «Мы живем в последние времена». Это тревожит многих. Что вы об этом думаете?
Прот. Максим Первозванский: Так говорили всегда. Уже апостол Павел был уверен, что живет в последние времена. Он писал: «Не все мы умрем, но все изменимся», — думая, что Христос придет еще при его жизни. Для первых христиан Второе пришествие было не отвлеченной идеей, а ожиданием — буквально «сегодня вечером».
Мы уже не живем в таком напряженном ожидании. Но для христианина любое время — последнее. Не в смысле апокалипсиса, а в смысле ответственности: если Господь может прийти в любую секунду — как я живу сейчас?
Христианин живет между двумя полюсами: с одной стороны — будто Христос придет через тысячу лет, с другой — будто Он придет сегодня, вот сейчас. Если склониться только к одному, все рушится. Когда думаешь «не скоро», вера превращается в рутину. Когда кричишь «все, завтра конец света!» — впадаешь в панику и фанатизм. Истина — между.
Все Евангелие соткано из таких парадоксов: жить так, будто все впереди, и при этом быть готовым, что все закончится сегодня.
Видеть другого сложным
Ольга Лебединская: Вы сказали — истина всегда между крайностями. Наверное, то же можно сказать и о людях? Мы часто делим всех на «своих» и «чужих», праведников и грешников.
Прот. Максим Первозванский: Да, и это самая большая духовная ошибка. Чтобы убить человека, не обязательно физически, достаточно перестать видеть в нем человека. Навесить ярлык: «враг», «еретик», «никто». Это расчеловечивание — корень зла. А любовь делает обратное — возвращает образ. Настоящая любовь не слепая, а зрячая. Она видит все как есть, но не разрушает. Видеть другого сложным, живым, похожим на себя — это уже шаг к принятию, к состраданию. Даже если не согласен. Любовь возвращает лицу человека его цвет. Она учит видеть не категории, а лица.
Спеши любить
Ольга Лебединская: Похоже, все, о чем мы говорили — и о времени, и о вере, и о доверии, — в итоге возвращается к любви. Можно ли сказать, что именно она соединяет время и вечность?
Прот. Максим Первозванский: Есть старый фильм — «Спеши любить». Простые слова, но в них, кажется, все главное. Первое — «спеши», потому что время действительно уходит. Оно проходит — и в мире, и в нас. А второе — «люби». Потому что именно любовь делает жизнь настоящей и переводит ее за границу времени. Все остальное остается здесь, в нашей временности. Только любовь не исчезает. Хотел сказать это просто, а выходит чуть торжественно… Но, наверное, иначе и нельзя.
Марина Филоник: Когда любишь по-настоящему, без оговорок, момент становится вечностью. Тогда уже не важно, сколько длится день или сколько осталось лет — все наполняется светом. Может быть, поэтому без любви время кажется пустым: оно просто утекает. А с любовью оно живет, как и мы сами. Наверное, это и есть чудо — когда вдруг чувствуешь: время перестало быть врагом.
Записано по эфиру «Наперегонки со временем. Священник и психолог о том, как выключить режим «не успеваю».
