на наш Телеграм
Первые два воскресенья Великого поста посвящены богословию — Торжеству православия и свт. Григорию Паламе; мы их уже прошли, но вряд ли неуместным будет вернутся и попробовать совершить еще один подступ к паламизму, вершине православного богословия. Неизреченное различие в Боге «сущности» и «энергии» и обожение твари по «энергии», но не по «сущности» — вот формулы паламизма; паламизм как радикальное постметафизическое мышление: вот тезис четырех великих христианских мыслителей (Лосева, Мейендорфа, Хоружего, Бибихина), который мы проиллюстрируем двумя всего — не большими, но насыщенными — эссе.
I. Лосев
Лосев — одна из крупных фигур философии XX в., классик русской религиозной философии, исследователь античной культуры. Среди множества его гениальных работ (что не преувеличение) сегодня вспомним теологический, философский шедевр — «Социальная природа платонизма». Здесь Лосев проводит некоторое различие внутри философии: есть платонизм в узком смысле — метафизика Платона и его последователей; и платонизм в широком смысле — как именование вообще любой диалектики смысла и явления, сущности и энергии и т. д., то есть всякой зрелой философии. Так Лосев выводит спектр разных «платонизмов» (в зависимости от модели диалектики), на крайних позиция которого (в роли ультра- и инфра-) обретаются собственно платонизм (Платон и его традиция), а на другой противоположной позиции, то есть как антиплатонизм, Лосев находит паламизм: оппозиция платонической метафизики и паламитской теологии: паламизм как постметафизика! (Верней и правильней будет считать Лосева неопаламитом, а не «неоплатоником», как то часто делают; не без оснований, конечно.) Лосев, скажем, напоминает, что Православная Церковь просто-напросто анафематствовала — и не один раз! — платонизм, притом это теологическое отбрасывание платонизма достигло своего пика именно что в утверждении паламитской догматики (Лосев здесь приводит тексты соответствующих соборных определений и комментирует их); платоническая метафизика есть теоретическая экспликация язычества; паламитская теология есть теоретическая экспликация христианства:
«Платонизму трижды анафема /…/ Платон и платонизм были неоднократно предметом суждения на Соборах и /…/ по крайней мере, на трех Соборах, одном Вселенском и двух Поместных, Платон и платонизм были преданы анафеме. /…/ Церковью анафематствован именно платонизм, в частности же диалектика и учение об идеях. /…/ Третье движение /имеется ввиду паламитские Соборы — «третьи» после описанных до этого Лосевым V Вселенского Собора и Соборов против Иоанна Итала/ в истории византийского православия настолько значительно и его борьба с «платоническими идеями и эллинскими мифами» настолько интересна, что я кроме Соборных постановлений считаю необходимым сказать несколько слов и от себя. Дело в том, что тут мы находим не только анафему на платоников, но и полновесный ответ на платонизм, т. е. находим самостоятельный, свой, так сказать, платонизм. Преследуя цели наиболее выразительной и специфической характеристики эллинского платонизма, я не могу пройти мимо соблазна сопоставить эти два до последней глубины противоположных друг другу культурных типа, — эллинское язычество и византийское православие. Примириться им невозможно без самоубийства; и приходится им убивать друг друга, друг друга анафематствовать. Что такое платонизм? /…/ платонизм есть систематически разработанная интуиция тела. /Поэтому/ в платонизме /…/ Божество в глубочайшей своей основе не может быть личностью; оно — число, т. е. оно, прежде всего, Единое, а, след., божеств и много, поскольку чисел тоже много, даже бесчисленное количество. /В противоположность платонизму/ мистическое православие /то есть паламизм, исихазм/ — личностно. /…/ Варлаам и Акиндин были именно еретики. Поэтому они хотели объединить православие и платонизм. /…/ языческий платонизм мы характеризовали как принципиальное синтезирование идеи и вещи /…/ противопоставляя ему христианство как /…/ теорию духовно-личностной индивидуальности; платонизм, говорили мы, телесен, христианство — личностно. /…/ Между языческим платонизмом и христианством вообще — разница та, что первый не имеет опыта чисто личностного бытия, чистой идеи, или духа, второе же вырастает целиком из полной несводимости первичного духовно-личностного бытия».
Притом тут надо ухватить вот это, главное: полную экспликацию, развернутое теоретическое оформление христианства — то есть полную противоположность платонизма — Лосев находит в паламизме, в восточнохристианской теологии, а все прочие формации мышления располагает между двумя этими полюсами: схоластика, протестантизм, картезианство, эмпиризм, рационализм, кантианство, идеализм, материализм и т. д. — суть ступени реакции, ступени отпадения от радикальной постметафизики «паламизма» (вообще от радикального разрыва с платонизмом: коль скоро паламизм есть наиболее полная концептуальная развертка такого разрыва, то этот последний в любой форме потенциально есть паламизм — не в смысле знакомства с поздневизантийкой мыслью, а в смысле целей и задач, устройства дискурса и пр.) обратно в глубины классической метафизики платонизма.
А в чем собственно социальная природа платонизма? — рабовладельческий способ производства — производства продуктов, символов, отношений, субъектов — есть способ непосредственно-вещный. Овещнение, отчуждение правит рабовладельческими обществами самым непосредственным, прямым образом: раб есть человек-вещь, человек-тело, человек-объект, человек-инструмент, человек-товар, человек-собственность; платонизм есть «идеология», философия, сформированная вот таким способом производства, где приняты вот такие отношения с людьми. В рабовладении — то есть в Античности, в эпоху Платона, Аристотеля, классической метафизики — овещнение человека явно и недвусмысленно: человек как собственность, как вещь; бытие как вещи. В иных формациях это не так явно; спектр, где на одной стороне — платонизм, явное и недвусмысленное рабство, а на другой — его полная противоположность: паламизм, мистическое православие, где человек не овещняется, где он не вещь-объект-тело-инструмент-собственность-товар, но личность-дух-свобода; бытие как личности. Таково политэкономическое содержание оппозиции вещь/личность, языческая (платоническая) интуиция тела / христианская (паламитская) интуиции личности.
Платонизм, метафизика есть мышление в логике, в образе вещи, редукция Бога, мира, всего к одной субстанции-вещи (Единому — и далее: к «Богу» платонизирующей теологии, или к материи материализма — к любому другому «началу»): бытие мнится разворачиванием одной вещи-сущности, моносубстанции; тут не живые личности, но аспекты-момента Моновещи, Единого. Христианство же есть мышление в логике, в образе живых (энергийных) личностей, друг к другу не сводимых.
«Персонализм» как руководящая интуиция, высшая ценность и теоретическое ядро неопатристической теологии — общее место для этой последней (Сахаров, Флоровский, Лосский, Мейендорф, Зизилуас, Хоружий), и вот мы обнаруживаем это уже у Лосева, до оформления неопатристики, но вот что тут интересней всего: оппозиция вещь/личность, управляющая и историко-философским и теологическим дискурсами Лосева, обосновывается в конечном счете критической постметафизической теорией.
[Эта главка взята из материала «Лосев как деконструктор платонического фаллогоцентризма, имперской эстетики и модерной субъектности»]
II. Мейендорф, Хоружий, Бибихин
Неопатристика — именование разворота от «религиозной философии», от модерного мышления вообще — к мышлению Отцов Церкви, в частности — и скорее в первую очередь — к Паламе.
Одним из главных здесь вкладов была книга протоиерея Иоанна Мейендорфа о Паламе (вообще эпохальный труд) и др. его тексты; неопатристическая теология, теологический персонализм, неопаламизм — он классик того мышления, что помечают этими терминами.
Сергей Хоружий вписывает неопатристиску в актуальную мысль, показывая ее — т. е. ее порождающее ядро: наследие Отцов Церкви и прежде всего Паламы — радикальный постметафизический характер, показывая, что мышление, базированное на наследии Паламы — отвечает всем параметрам и чаяниям постметафизического, постклассического поворота акутальной мысли. Помимо прочего, с этих позиций он резко критиковал русскую религиозную философию как мысль метафизическую, платоническую, т. е. не-христианскую по своему устройству, способу. Это главная тема Хоружего и к прочтению тут пришлось указать бы на все его наследие.
Владимир Бибихин, ученик и сотрудник Лосева, часто обращавшийся к его наследию (часто притом критически), классик актуальной русской мысли, помимо прочего — переводчик основных сочинений Григория Паламы (наряду с Хайдеггером, Деррида, скажем) — и резкий его критик, критик паламитской теологии — что мы видим, в частности, в его книге «Энергия» (кроме собственно участников паламитских споров в Византии там упомянуты — среди прочих — и Лосев, и Хоружий).
Хоружий и Бибихин были друзьями, собеседниками; первый вспоминал, что его проект неопаламитского мышления кристаллизовался после «ночи о Паламе», долгого спора с Бибихиным одной летней ночью 1976 г. Оба были хайдеггерианцами, но очень разными. Констелляция: Палама — Хайдеггер — Лосев — Мейендорф — Бибихин — Хоружий.
Все эти ниточки компактно сплетены в эссе Хоружего «Личность и энергия в богословии о. Иоанна Мейендорфа и в современной философии».
Итак, конспект этого эссе. Эссенциализм античной и модерной метафизики и теологии неопатристикой противопоставляется персонализму восточнохристианского мышления. Здесь до конкретных концептуализаций важны восточнохристианские стиль и вкус: не к вещам/понятиям, но к действиям (энергиям), динамике, встрече. Не вещь и ее сущность, понятие, но живая личность в ее энергиях (проявления, действиях). Эти стиль и вкус отмечают все восточнохристианское мышление — от каппадокийского персонализма до паламитского энергетизма.
Однако именно соотношение Лиц Бога и Его энергий как раз и не было решено означенных дискурсах. Именно эту проблему как раз и решал Мейендорф, в чем Хоружий видит ни много ни мало шанс философии на пересборку в постклассику, в постметафизику: постклассические, постметафизические проекты вслепую нащупывают то, что мыслится в неопатристике, в мышлении, ориентированном на Отцов Церкви, на паламизм.
Хайдеггер, основатель и классик постклассического, постметафизического мышления: «энергия» подменена «актом» в истории забвения бытия, как она называл историю метафизики («акт» — одно из главных слов схоластики); нужно говорить не о бытии-идее, но о бытии-энергии; как уже всегда, добавляет Хоружий, говорило восточнохристианское мышление. Мейендорф: перихорезис (одно из главных слов восточнохристианского мышления) — любовное единство-динамика энергий Лиц Троицы. «Энергии» суть энергии (действия, динамика) личного бытия (личностного Бога, человеческой личности). Мейендорф: к аристотелевской паре усия-энергия теология добавляет третий элемент: усия-энергия-ипостась. Бог Живой, Бог, дающий Себя, Личный Бог есть Бог-энергия.
«Энергия» паламизма отсоединена от «усии»-сущности и сближена с «дюнамис» (динамика, силы, возможности, потенции). Действительность как динамика, а не как энтелехия, не как покой-осуществленность. Вечное движение энергий в перихорезисе Лиц Троицы — онтологическое, но не темпоральное: вечная динамика, вечная жизнь, вечное движение. Тварное же бытие по определению динамично: существо твари — сдвиг от ничто к сущему: поскольку сущее в христианском понимании суть не моменты вечной субстанции, эманации Единого и т. п., а нечто иное Божеству, ее (твари) сущность — не божество, не вечность, а ничто — могущее однако обожиться по энергии, действию, в практике. В античном мышлении все дюнамис имеют предустановленную энтелехию в энергии покоя-осуществленности; это так, поскольку это мышление монистично (все что есть — есть как разворачивание моносубстанции): не так в христианской онтологии расщепленного бытия (онтологии Творца и тварей, онтологии не-монистической). И в теологии перихорезиса, и в теологии творения, и в теологии воплощения обретается не метафизика энергии покоя (как в классической метафизики и длящей ее теологии): христианство движимо интуицией глобального не-равновесия.
Бибихин, хайдеггерианец и переводчик Паламы, твердо утверждает: «энергия» есть неподвижная энергия покоя: все силы и потенции, вся динамика «после» нее. Паламизм есть забвение энергии покоя, отбрасывание философии. Если в Боге — как то утверждается в паламизме — различны сущность и энергия, то это собственно не Бог, поскольку Бог есть совершенная полнота энергии покоя. Здесь нужно правильно понять о чем идет спор. Для двух друзей-спорщиков, Бибихина и Хоружего, очевидно, что Палама — не классический мыслитель, что он рвет с классической философией. Что паламизм — разрыв с классической философией для обоих очевидно. Спор о другом: как это оценивать. Для Бибихина, Палама, а не Варлаам и др. антипаламиты— предтеча и симптом секуляризма, забвения бытия, смерти Бога (нет больше энергии покоя) и т. п.; в Паламе классическая философия — и теология — надрывается, Палама — одна из первых фигур модерна. Для Хоружего (неопаламита и тоже, как и Бибихин, хайдеггерианца) Варлаам и др. антипаламиты, а не Палама — защитник традиционного (античного и длящего его средневекового) мышления, чьим лишь дальнейшим длением выступает мышление модерное, а Палама — великий мыслитель с небывалой ясностью и четкостью артикулировавший постклассическое, постметафизическое мышление — то, что ищет мышление постмодерное.
Палама — радикальный мыслитель, разрывающий с традиционным мышлением. Христианство — и соответственно его мышление, патристика, есть великий разрыв с язычеством, классикой, метафизикой — Палама этот разрыв доводит до концептуальной ясности. Для Бибихина Палама представляется одним из первых, кто оказался не способен к классическому философскому теологическому мышлению; для Хоружего — одним из первых, кто оказался способен к постметафизическому, постклассическому мышлению. Общим здесь оказывается аттестация Паламы как не-классического мыслителя, отказавшегося от дискурса энергии покоя, совпадения сущности и акта. — М. б., когда-нибудь эта контроверза будет осмыслена как главный русский богословский спор рубежа XX–XXI вв.
[См. еще лекции из курса Хоружего «Хайдеггер плюс: философия Хайдеггера и ее выходы в проблематику современной мысли» на темы: После Хайдеггера: Топос субъектности: «Кто приходит после субъекта?». Топос энергии: Хайдеггер, Палама, Бибихин. Пост-хайдеггеровские конфигурации в топосе субъектности. Экспозиция проблемы энергии и трактовка энергии у Хайдеггера. Православное богословие энергий и трактовка энергии у Бибихина]
Мейендорф: паламитская «энергия» схватывает незавершенную динамику «общения любви», исихастских практик и вырабатываемого ими опыта. Бибихин: релевантно аристотелианское понимание энергии как энергии покоя — последней цели, осуществленности, завершенности, законченности, энтелехии. Но теология — комментирует это расхождение понимания энергии Хоружий — не может так (аристотелиански, бибихински) мыслить ту «энергию», что схватывает динамику тварных и бого-тварных процессов (взаимодействий — синергий — тварей и тварей и Творца). Паламизм тем самым существенно не-аристотелианен. «Энергия» Паламы — не «энергия» Аристотеля. Хайдеггер: вопрошать о дюнамис и энергейя — вопрошать не о категориях, а о бытии. Таким вопрошанием — вопреки Бибихину — считает Хоружий паламизм, противопоставляя тому классическую метафизику как вопрошание о категориях.
Классическая метафизика конституирует человека через актуализацию некой универсальной человеческой сущности; паламизм же — через открытость, незавершенность человека. Субъект метафизики реализуется в разворачивании предданной ему, предопределенной, предустановленной сущности; личность паламизма реализуется в практике направленной целостной трансформации себя вплоть до смены способы бытия — обожения, становления богом по энергии (что противоположно реализации предустановленной человеческой сущности). Обожение по энергии противоположно осуществлению сущности.
Такие события актуальной мысли как смерть субъекта, преодоление метафизики, постсекулярность задают условия для триумфа восточнохристианского дискурса личности и энергии — дискурса Хоружего, Мейендорфа, неопатристики, то есть в конечном счете — дискурса святителя Григория Паламы, который таким образом оказывается актуальнейшей фигурой для актуальной мысли.
