Подпишитесь
на наш Телеграм

 

   ×

470 лет назад, 3 февраля 1556 г.*, отошел ко Господу преподобный Максим Грек — интереснейшая, значительная фигура. Чтобы как-то подступиться к нему, к пониманию им сделанного, этот текст предлагает пойти по следующему пути: ухватим в богатых биографии и наследии преподобного только один узел, но показательный — узел, переплетение социально-политической, мистико-аскетической и интерконфессиональной проблематик: и рассмотрим этот узел в двух контекстах, произведем два сравнения: 1) в синхронии преподобному Максиму Греку — с двумя фигурами того же времени, но из других стран (Джироламо Савонарола, Томас Мор) и 2) в диахронии — с двумя фигурами в России, но века спустя (свт. Феофан Затворник, Михаил Сперанский). — Но прежде все же короткая справка.

Преподобный Максим — в миру Михаил Триволис, понятно — грек по национальности, участник итальянского Ренессанса, великий греческий/русский святой. Переводчик, мыслитель, публицист, жертва российских — государственных и церковных — властей.

Родился в Греции, спустя 17 лет после падения Константинополя; учится в Италии, в центре и на пике Ренессанса (во Флоренции, Ве­не­ции, Па­дуе, Вер­чел­ли, Бо­ло­нье, Фер­ра­ре и др,); там, в Италии поступает на служ­бу к пле­мян­ни­ку Джо­ван­ни Пи­ко дел­ла Ми­ран­до­лы; общается с и учится у таких известных деятелей Ренессанса как Альд Мануций и Ианос Ласкарис; общается с кругом Но­вой Ака­де­мии; не только слушает лекции, но и сам преподает; переписывает рукописи, переводит, участвует в книгоиздании; непосредственно наблюдает как Савонарола во Флоренции пытался построить республику на евангельских основаниях; наблюдает жизнь католических нищенствующих орденов, практиковавших евангельскую бедность. Покидает Италию и на Афоне (монашеская республика уже под властью Османского халифата) принимает постриг; занимается и там интеллектуальным трудом. По просьбе великого князя московского Василия III уезжает в Россию, где проведет 37 лет своей жизни — и 22 из них в заключении.

В Москве правит старые и делает новые переводы богослужебных книг, переводит Отцов Церкви и др. литературу (историческую, энциклопедическую), создает множество оригинальных богословских и иных трудов (публицистических, по теории перевода и «книжной справы» и пр.). Обличает церковные, политические, социально-экономические (ростовщичество, сребролюбие, эксплуатация чужого труда, угнетение крестьян) порядки России (цит. из монографии Громова: «считая, например, что порядки на Руси хуже, чем в Иудее во времена пришествия Христа, он пишет: “…у нас же который образ лихоимства и хищения не деется безстудно и без боязни, везде разбойники и душегубцы и татие и хищници и насильники…»). В споре нестяжателей и иосифлян встает на сторону нестяжателей (его слова на суде о Пафнутии Боровском: «он держал села, и на денги росты имал, и люди и слуги держал, и судил, и кнутьем бил, ино ему чюдотворцем как быти?» — редкая смелость и свобода, редкая чистота церковного и политического идеала; впрочем, в споре нестяжателей/иосифлян все совсем не так просто, как то часто думают, но сейчас не об этом), пытается влиять на власть — советом и наставлением, например такими: «пойдет государь к церкви, и вдовици плачют и за ним идут, и они их бьют, и яз за государя молил Бога, чтобы государю Бог на сердце положил и милость бы государь над ними показал»; между прочим и концептуализирует возможность и право обличения и наставления властей; в корпусе его сочинений не малое место занимает тексты нестяжательного и публицистического характера, притом, как кажется, теология свободы человека (чему прп. Максим посвятил не мало внимания), право совета и критики властей и обличение церковных и социально-экономических зол образуют одну систему. Вокруг Максима Грека образуется нечто вроде кружка философов. Однако активная интеллектуальная и общественная деятельность преподобного вызывает слишком понятную реакцию государственных и церковных властей: его обвиняют в шпионаже, порче богослужебных книг, хуле на русских святых, в неподдержке русской автокефалии; осуждают по ряду из этих пунктов и лишают свободы; заключение продлится 22 года (разного рода; в частности ему в какой-то момент позволяют писать, после чего он создает немало текстов); по просьбам Восточных патриархов и в силу смены высших государственных и церковных лиц преподобного освобождают; остаток жизни он проводит на покое в Троице-Сергиевой лавре.

О прп. Максиме Греке читайте:
— эссе философа Владимира Бибихина в книге «Узнай себя» (глава 23): превосходный сам по себе текст и превосходное введение в изучение жизни и наследия Максима Грека;
— монографию Нины Синицыной: книга из серии «ЖЗЛ» — здесь акцент ставится на биографии Максима Грека;
— монографию Михаила Громова: книга из серии «Мыслители прошлого» — здесь акцент ставится на философии Максима Грека, философской, интеллектуальной культуре той эпохи;
— собрание творений Максима Грека.

I. Максим Грек, Джироламо Савонарола, Томас Мор

Преподобный Максим Грек (1475–1556), (католический) святой Томас Мор (1478–1535), Джироламо Савонарола (1452–1498). Последнего казнили как еретика; второго казнили как государственного изменника; первого продержат много лет в заключении, подозревая в ереси и измене.

Все три — современники (прп. Максим буквально слышал проповеди Савонаролы) на самом перепаде к модерну/капитализму предоставившие ему альтернативу из перспективы классического христианства: св. Томас — в Англии, в момент падения страны в протестантизм и абсолютизм; прп. Максим — в православной России в момент формирования «царизма»; Савонаролу сжигают по приговору римского папы. Альтернатива была явлена одновременно в католическом, православном, (пред)протестантском пространствах.

Что предлагают все трое? — противопоставить нарождающемуся капитализму истину нищенствующего монашества («нищета» = отсутствие частной собственности = «коммунизм»). Прп. Максим в своих текстах буквально синтезирует опыт западного и восточного нищенствующего монашества — поверх конфессиональных границ, что специально оговаривает, концептуализирует (скоро к этому перейдем). Св. Томас, упаковывая эту истину в знаменитой «Золотой книжечке, столь же полезной, сколь и забавной о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия» (где что находим? — христианское обличение угнетения крестьян — «огороживаний», когда по знаменитому слову св. Томаса «овцы съели людей» — и т. п. зол, буйствовавших тогда в Англии — и не только там: прп. Максим обличает в России в общем-то того же рода зло) зарождает ту форму, в каковой альтернатива капитализму более всего известна: социализм (который, не надо забывать, большей своей долей всегда был христианским: Ламене, Рескин, Федотов и мн., мн. др). Савонарола пытается построить Флорентийскую республику согласно этой истине; другие два тоже по мере сил пытаются влиять на политику (св. Томас — канцлер, прп. Максим — активно участвует в общественной жизни России).

Три фигуры упущенной Альтернативы. В конце модерна/капитализма (да кончается ли? — не спешим ли называя свою современность «поздней»?) — в предполагаемом конце модерна/капитализма — вспомнить их, вспомнить упущенную Альтернативу: как модерн мог быть другим, так и посткапитализм вовсе не обязан быть «социализмом». — Во всех троих — энергия Ренессанса, связь с ним у них не биографическая только отнюдь: кроме понятных формальных признаков Ренессанса, вроде отрицания аристотелизма и т. п. все трое несут эту характерную, такую узнаваемую готовность небывалого броска: но направить они хотели эту энергию, этот бросок совсем в иное, чем это произошло. — История всегда альтернативна, полисценарна: эти трое предлагали несостоявшийся сценарий христианского, «нищенствующего» — не капиталистического — Нового времени: напоминая и про полисценарность, альтернативность гипотетической посткапиталистической эпохи (будет ли христианской? — каков в ней будет социально-экономической порядок? и т. д.).

Прп. Максим Грек в автобиографической «Повести страшной и достопримечательной… о совершенном иноческом жительстве» разместил два рассказа: о нищенствующем ордене картузианцев и о жизни и смерти Савонаролы. Эти две истории как бы представляют две главные идеи преподобного, которые он хотел воплотить в России: нестяжательный идеал Церкви и общественная жизнь, основанная на евангельских началах. В сущности, это один идеал — просто жить, здесь и сейчас, по Евангелию. Преподобный тем самым задает православный образец позитивного заимствования у «еретиков»: католическое нищенствующее монашество и политика Савонаролы предлагается православным россиянам как образец и пример (притом сам прп. Максим — афонит, т. е. синтезирует опыт восточно- и западно-христианского монашества). Что выделяется прп. Максимом в западном опыте? — ангельская/нестяжательная/киновийная/коммунистическая социальность:

«равноангельное иноческое жительство … совершенное братолюбие … нет у них ничего своего, но все общее; нестяжание любят как великое духовное благо, которое сохраняет их в тишине и во всякой правде, в неразвлекаемости помыслов и вне всякого сребролюбия и лихоимства … совершенное нестяжание».

О Савонароле прп. Максим в частности пишет, что тот, ополчась на

«безбожное лихоимство с бесчеловечным взиманием непомерных процентов, /…/ часто говорил: „Если бы мы жили согласно с Евангелием Христа Спасителя, то всячески все неверующие народы обратились бы ко Господу, видя нашу равноангельную жизнь, и это много послужило бы нам во спасение и к наслаждению вечных благ».

— а ведь тут флорентиец то ли цитирует свт. Иоанна Златоуста, то ли просто это общее место забытой классической социальной христианской теологии: если бы в социальной практике, то есть в реальной, конкретной действительности люди жили как ангелы, то весь мир обратился бы: примкнул бы к этой ангельской социальной практике (в частности в экономике без взимания процентов).

Максим Грек, оказываясь в России, встает на сторону «нестяжателей»: а это кто? — теоретики и практики общин ангельского образа жизни, ясно и четко артикулировавших две ее стороны: 1) правильно устроенную духовную жизнь, правильно устроенный комплекс исихастских, мистико-аскетических практик (прп. Нилу Сорскому, главе нестяжателей принадлежит первое русское систематическое руководство по исихазму — его «Устав и предание» можно аттестовать именно так); 2) жизнь вне частной собственности, товарно-денежного обмена, ростовщичества и т. п. — собственно в «нестяжании». Первое и второе характеризует монашество в его идее, замысле, правде, понятии, как оно некогда было создано свв. Антонием, Пахомием, Василием, Бенедиктом и др. — и раз за разом возрождалось как таковое — у свв. Федора Студита, Симеона Нового Богослова, нищенствующего монашества на Западе, нестяжателей на Руси и т. д.

Ангелизм = иночество = «коммунизм» («все общее»: коммуна=община, «койнония» Нового Завета: общность как «все общее» Книги Деяний, как монашеская «киновия», т. е. «общая жизнь») = нестяжание = братолюбие: вот это оказывается истинным поверх конфессиональных границ, что прп. Максимом особо концептуализируется и акцентируется:

«Пишу это не для того, чтобы показать, что латинская вера чиста, совершенна и во всем правильна, — да не будет во мне такого безумия! — но чтобы показать православными что и неправильно мудрствующие латиняне имеют попечение и тщание о спасительных евангельских заповедях и ревность по вере во Христа Бога, хотя и не в совершенном разуме, как говорит божественный апостол Павел о непокорных иудеях: «свидетельствую бо им, яко ревность Божию имут, но не по совершенному разуму» (Рим 10:2). Так и латиняне, хотя и во многом соблазнились и изобрели чуждые некоторые и странные учения, прельстившись присущею им большою ученостью в эллинских науках, но не окончательно отпали от веры, надежды и любви ко Христу Богу, и потому посвятившие себя из них монашеской жизни, прилежно устраивают свое пребывание по святым Его заповедям, так что их единомыслию, братолюбию, нестяжательности, безмолвно, беспопечительности (о житейском) и заботливости о спасении многих следует и нам подражать, чтобы не оказаться нам хуже их».

Все это вместе — потрясающий, блистательный образец: аскет, монах, теолог, интеллектуал, философ, публицист — практик и теоретик общин альтернативной, ангельской — мистико-аскетической, эгалитарной — т. е. «нестяжательной» (это слово схватывает сразу оба указанных аспекта) — жизни: и больше, радикальней: сети таких общин (картузианцы, афониты, нестяжатели), сети, раскиданной поверх государственных, национальных, церковных, конфессиональных границ.

II. Максим Грек, Феофан Затворник, Михаил Сперанский

«Пишу это не для того, чтобы показать, что латинская вера чиста, совершенна и во всем правильна, — да не будет во мне такого безумия! — но чтобы показать православным, что и неправильно мудрствующие латиняне имеют попечение и тщание о спасительных евангельских заповедях и ревность по вере во Христа Бога … /что нам следует им/ подражать, чтобы не оказаться нам хуже их … латиняне, хотя и во многом соблазнились и изобрели чуждые некоторые и странные учения … не окончательно отпали от веры, надежды и любви ко Христу Богу, и потому посвятившие себя из них монашеской жизни, прилежно устраивают свое пребывание по святым Его заповедям…»: ту же логику, примененную к писаниями и практикам православного масона (!) и его корреспондента-лютеранина, находим в «Письмах о духовной жизни» Феофана Затворника — кратком и удобопонятном очерке православно-христианского учения о духовной жизни с самых ее основ до самых ее последних пределов: словесная, умная, умно-сердечная молитва, борьба со страстями, работа с помыслами, внимание и трезвение, опасности остановок в зоне рассудка и зоне воображение на пути сведения ума в сердце, психосоматические приемы (положение тела, дыхание и т. п.) при Иисусовой молитве, ложные (феномены прелести) и истинные состояния благодати и т. п. и т. д. вплоть до цели — обожения, соединения с Божеством, становления богом по благодати (книга, в общем, того же жанра, что и «Устав и предание» прп. Нила Сорского: систематический исихастский трактат); если вы не знакомы с мистико-аскетическим учением православия — эта книга, может быть, лучший вариант с ними познакомиться — вкратце, но в полноте; если же вы уже знакомы с ним, эта книга — прекрасный способ «освежить» это знание.

Но вот чем эта книга важна для текущего текста: мы видим, что в своем радикализме прп. Максим Грек совсем был не одинок: спустя века свт. Феофан — которого «радикалом» как-то странно было бы назвать — утверждает в целом то же самое, что и прп. Максим: ведь его книга представляет собой ряд комментариев к мистико-аскетической книге М. М. Сперанского, выдающегося российского политика первой половины XIX в. — и политика «либерального», «прогрессивного». Вот что, например, писал Сперанский о Российской крепостнической — как бы православной, номинально православной — империи (прп. Максим жил в эпоху перед формированием крепостного права в строгом смысле, в прологе формирования империи, но — мы читали только что — пишет о «держании сел», «имении людей» и «битье кнутьем»; свт. Феофан же жил на пике империи) — империи государей (Александра I и Николая I), которых он (Сперанский) был близким советником — государей, абсолютная власть коих производится, по Сперанскому, чудовищным напряжением между крестьянами и их собственниками:

«Я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только в отношении ко вторым, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов. /…/ Отношения, в которые поставлены оба эти класса (крестьяне и помещики) окончательно уничтожают всякую энергию в русском народе. Интерес дворянства требует, чтобы крестьяне были ему полностью подчинены; интерес крестьянства состоит в том чтобы дворяне были также подчинены короне /…/ Престол всегда является крепостным как единственный противовес имуществу их господ /…/ Россия разделённая на различные классы, истощает свои силы в борьбе, которую эти классы ведут между собой, и оставляет правительству весь объём безграничной власти. Государство, устроенное таким образом — то есть на разделении враждебных классов — если оно и будет иметь то или другое внешнее устройство, — те и другие грамоты дворянству, грамоты городам, два сената и столько же парламентов, — есть государство деспотическое, и пока оно будет состоять из тех же элементов (враждующих сословий), ему невозможно будет быть государством монархическим».

Интересно, что эта социологическая характеристика русского самодержавия от Сперанского совпадает с классическим троцкистским определением цезаризма/бонапартизма: «антагонизм между … аристократией и трудящимися массами … острая борьба двух лагерей как бы поднимает государственную власть над нацией и обеспечивает ей, на вид, полную независимость от классов». И вот свт. Феофан, комментируя мистико-аскетические писания масона Сперанского, этого философа-аскета, юриста-мистика, либерала-теолога — более чем высоко оценивая эти писания, попутно решает проблему, которую много позднее исследователь исихазма С. Хоружий назовет «исихастской апорией»: можно ли, совершая в полноте умное делание (исихастскую духовную практику), всерьез еще к тому же заниматься и социально-политической деятельностью? Оказывается, что свт. Феофан Затворник видел в Сперанском как раз пример удачного решения означенной апории:

«Он был человек, развивший в себе полную христианскую жизнь, и, утвердившись духом в Боге и Господе Иисусе Христе, все прочие силы души и тела обращал на служение Богу, исполнением Его заповедей во всех обстоятельствах своей жизни, во славу Божию и спасение свое и братий своих о Господе. Такова норма христианского совершенства, и он приближался к ней, сколько это доступно для человека в семейном быту, и на административном и гражданском поприще. /…/ Мне приходило на мысль, не лучше ли было бы собрать в одно все, высказанное графом Сперанским о духовной жизни, чтобы полнее охарактеризовать его самого с этой стороны, как он охарактеризован со стороны общественной деятельности. /…/ Сперанский проходит духовную жизнь. Государственный человек, почти непрестанно занятый‑то административными учреждениями, то улучшением порядков государственной жизни, находил возможным умно и сердечно пребывать в Боге, всеправящем, вездесущем, всевидящем. Это приводит мне на память обычную отговорку, которою светские люди прикрывают свое нехотение потрудиться, как следует, над делом Божиим, делом своего спасения: „где уж нам!”. Сперанский обличает их фактически, и не он один, но и другие многие. Помнится, ту же отговорку обличал и старец Василий, в своих предисловиях к статьям Добротолюбия об умном делании или молитве, помещенных в жизнеописании старца Паисия Нямецкого. „Смотри,”говорит, „какую высокую жизнь проходили люди, занятые по долгу внешними делами,” — и перечисляет их. Таков был домоправитель вельможа, о котором упоминает Симеон, новый богослов, в слове о вере, помещенном в Добротолюбии; таков был патриарх Фотий, знакомый с сим делом до патриаршества, при трудах государственного секретарства; таковы были и другие патриархи, у которых на руках лежало управление церковными делами, большею частью внешними, довольно хлопотливое. Старец Василий, выставляя этих деятелей духовных, среди внешних обязательных дел, имел в виду расположить ревнителей благочестия к тому же роду жизни, в свое время».

Сравним, что о Сперанском писал исследователь русской философии прот. Василий Зеньковский:

«Не следует думать, что Сперанский всецело уходил лишь во «внутреннее» христианство, — в нем впервые в русской (светской) религиозной мысли встает идея христианизации общественной жизни, – то, что позднее было названо «социальным христианством». Те течения французской религиозной мысли, которые склонялись к социальному христианству, проповедовались позже, так что здесь Сперанский вполне оригинален. И эта сторона в его построениях любопытна тем, что она оказалась исключительно устойчивой в русской мысли. Наиболее важные высказывания по этому поводу Сперанского находятся в его письмах к Цейеру /тех самых, которые комментирует свт. Феофан/. «Ошибаются люди, писал ему Сперанский, утверждая, будто дух Царства Божия несовместим с началами политических обществ». И дальше: «Я не знаю ни одного государственного вопроса, которого нельзя было бы свести к Евангелию».

Свт. Феофан Затворник именно вот в таком контексте объясняет срыв александровских реформ, одной из главных фигур которых был Сперанский: обратимся тут к другому концепту Хоружего — к «исихизации социума», как он называл задачу преображения общества согласно тем принципам, установкам, ценностям, что вырабатываются по ходу исихастской духовной практики. Согласно имплицитной логике текста свт. Феофана, одновременно либерально-прогрессивные и мистико-аскетические настроения эпохи Александра I не воплотились, провалились по причине порчи мистико-аскетического начала: именно не хватило собственно исихазма, ясного, четкого, проверенного мистико-аскетического учения — вместо него были распространенны пиетистско-квиетистские учения, оказавшиеся непригодными для либерально-прогрессивного прорыва; а как раз Сперанский лично оказался успешным реформатором, поскольку от пиетистско-квиетистских увлечений перешел к исихазму, к мистическо-аскетическому учению Добротолюбия: к сожалению, только он один, а не весь правящий слой, что и привело к провалу реформ. Согласитесь, неординарная (пусть и имплицитная) политически-теологическая аналитика: если бы правящий слой России был бы исихизирован, то реформы удались бы! (мы, надеюсь это понятно, тут спрямляем, чтобы открыть некоторую мыслительную перспективу, а не утверждаем какие-либо факты — исторические, политические, догматические; мы только здесь пытаемся нащупать эвристические ресурсы в писаниях Отцов Церкви). Свт. Феофан писал:

«Что заставило его /Сперанского/ заняться своим внутренним? Прямее всего будет сказать — дух тогдашнего времени. В высшем круге нашего общества, в его время, это было почти общим занятием. Как наблюдательный человек, он не мог не заметить движения, происходившего вокруг, и как человек, получивший настоящее христианское образование, тотчас понял, что в этом движении была своя истинная сторона, которую и в себе раскрыть положил он законом.

В движении том точно была истинная сторона: ибо искать внутреннего, живого богообщения должно быть последнею целью всякого христианина. Но оно оказалось малоуспешным и скоро прекратилось, или было прекращено, потому что двигатели пошли не тою дорогою и не те избрали руководства. Они пошли по стопам западных мистиков и теософов, в пустоту и мечты фантазии. Манила их хорошая вещь; но она затмевалась мечтами, и они оставлены были блуждать во тьме, ощупью. В Церкви Божией всегда была в силе внутренняя христианская жизнь, и руководство к ней всегда предлагалось и предлагается самое полное и безошибочное. Совсем другое было бы дело, если б движение то направлялось по этому руководству. Доказательство тому представляет сам Сперанский. Десять лет сидит он над изучением писаний о внутренней жизни, принадлежащих западным мистикам, и ничего не получает, а только томится ожиданием, как изображает он сам себя во втором письме. Но лишь только попалось ему истинное руководство к трезвенной жизни внутренней, предлагаемое в Добротолюбии, — он тотчас стал на прямую дорогу и узрел свет Божий, разсеявший туман, облегавший его сердце».

Таков диагноз свт. Феофана: для исихизации социума нужен собственно исихазм, очаг мистико-аскетических практик, способный заразить своим огнем все большие и большие пространства социума вовне. Разве прп. Максим не писал что-то близкое к тому? — апологет нестяжательства, т. е. правильно устроенных общин духовной жизни, общин исихастских мистико-аскетических практик — в прямом замыкании на политико-социально-экономическую проблематику? (Повторим, что с нестяжательством/иосифлянством все не так просто, но это другая тема.)

Как видно из приведенной только что цитаты, свт. Феофан критикует «западных мистиков и теософов»: и на этом надо задержаться отдельно, ибо критика эта следует особому методу. Сперанский — вообще говоря, масон; его теория и практика, вообще говоря, большей своей частью — как оговаривает сам свт. Феофан — принадлежат тем самым критикуемым «западным мистикам и теософам», а адресат его книги (которую комментирует свт. Феофан) — лютеранин. И вот что нужно отметить: свт. Феофан не критикует мистического опыта ни масона Сперанского, ни его адресата лютеранина. Он критикует концептуальный аппарат описания опыта, но не сам опыт. Свт. Феофан ориентирован на практикальность: он различает «теоретические истины» и «опытные истины» — в последних все дело, в истинах, добытых в практике (подобно тому, мы видели, как прп. Максим различает осуждаемые им «чуждые некоторые и странные учения» и одобряемые им «жизнь … тщание … пребывание по заповедям»). Также свт. Феофан критикует некоторые конкретные аскетические техники, элементы практик — другой аспект установки на практикальность: главное — практика, по ходу которой производится «истинный» опыт: и — по крайней мере в данной книге — свт. Феофану все равно, в какой «конфессии» это происходит — если верна практика, то и опыт будет верен: так свт. Феофан свидетельствует верность опыта масона и лютеранина. Этому посвящена, в сущности, вся книга, тут позволим себе только маленькую цитату:

«Нахожу совершенно справедливым отличать в письмах Сперанского намеки на свои духовные состояния, взгляд самого Сперанского на эти состояния, и его собственный язык о том. Последние два — лично принадлежат Сперанскому, первые— общее достояние. Полагаю, что можно бы иначе подумать и иначе высказаться о своих состояниях».

«Состояния» — практический результат — верен, а концептуальный аппарат его описания — вторичен. Так свт. Феофан свидетельствует, что лютеранин, адресат Сперанского, ни больше ни меньше верно освоил Иисусову молитву — то есть еще и еще раз: Феофан критикует «западных» не «конфессионально», не по формальной принадлежности к той или иной доктрине, а практикально, по практикованию или не практикованию определенных техник, таким образом, что содружество делателей Иисусовой молитвы, то есть исихастской духовной практики, выходит, что объединяет людей по разным сторонам конфессиональных разделений:

«Привитие молитвы Иисусовой к сердцу так, чтоб она сама там журчала, сопровождается теплотою сердечною и ею потом поддерживается. Когда теплота эта станет неотходною, тогда не престает и молитва. Это современно зарождению внутренней духовной жизни, о котором столько раз говорилось. Об этом таинстве зачатия и говорит здесь Сперанский. Друг Сперанского /тот самый лютеранин/ сделал большой шаг, вступив теперь на прямой путь жизни о Господе, — чему нельзя не сорадоваться. Год прошел после преподанных пред этим правил /мистико-аскетических техник Добротолюбия/. Bернo, труд искания по прописанному начат был ревностно и продолжался неутомимо. Вот и награда!»

Что два разных, разных эпох и характеров, на разном материале богослова, святых — Максим и Феофан — артикулируют одну и ту же логику: это не значит ли, что тут перед нами не случайность, а дискурсивный факт, нечто объективно присущее самом православной теологии, восточнохристианскому дискурсу как таковому — вне зависимости от личностей и исторических контекстов его авторов.

[Текст о «Письмах о духовной жизни» взят из нашего старого материала «Политика, культура чувства, ксенология свт. Феофана Затворника»]

*«Точная дата его кончины не известна. По некоторым сказаниям, «великий страдалец Максим» скончался в декабре 1555 г., а по дню установленной ему памяти (вместе с Максимом Исповедником — 21 января старого стиля, или 3 февраля нового) его кончину относят к началу 1556 г.» — М. Громов «Максим Грек».