Реакция православных на Первую мировую войну

Владимир Шалларь

Автор тг- и вк- ресурса «либертарная теология»

Подпишитесь
на наш Телеграм
 
   ×

Печально известны националистски-милитаристские, шапкозакидательские заявления иных русских интеллектуалов в начале Первой мировой; давайте сегодня посмотрим три обратных примера — трёх значимых русских православных мыслителей: политика, офицера, священника — их текстов о растляющей, сатанинской сущности войны и государства.

Политик

Смысл жизни

«Смысл жизни» — опус магнум князя Евгения Трубецкого, философа, правоведа, одного из основателей Конституционно-демократической партии, члена ее Центрального комитета, после — одного из лидеров Партии мирного обновления, после — политика в рамках Белого движения, активного участника Поместного Собора 1917–1918 гг., члена Высшего Церковного Совета (возглавлявшегося св. патриархом Тихоном).

Трубецкой пишет свою книгу в ответ на торжество мировой бессмыслицы — Первую мировую войну и ее катастрофические последствия: «софиология», «философия всеединства», утверждение истины-добра-красоты как ответ на Первую мировую, так притом, что у этой софиологии есть радикальный политический аспект. Трубецкой — кадет, вполне более или менее правый, либерально-патриотический мыслитель; но вот не в качестве кадета, а в качестве участника русской религиозной философии — он оказывается чуть ли не анархистом («анархия» у него ругательство, но не в словах дело): либертарность вкоренена в русской религиозной философии за счет ее именно «религиозности» — и именно эта либертарность по Трубецкому является тем смыслом-антидотом против торжествующей бессмыслицы «зверочеловечетва», «ада» Первой мировой, государственных абсолютизмов (прототалитаризмов): государство и война есть, пишет Трубецкой, нечто принципиально и существенно не просто злое, но «адское», нечто с христианством в конечном счете просто не совместимое: продуманный христианский ответ на бессмыслицу Первой мировой есть софиологическое утверждение извечных смысла, мирности, красоты, радости всего сущего, а конкретней — антимилитаристский анархизм, утверждение бессмыслицы-зла-уродства государств и войн.

Это важно не только для понимания имплицированного «религиозностью» русской философии ее либертарного антимилитаризма, но и в некоем актуально-политическом смысле: вот мы сейчас приведем цитаты из главной книги Трубецкого: тут вершина его мысли. Но что мы увидим, если посмотрим разного рода сборники, антологии по «русской философии войны»: раннюю военно-патриотическую публицистику Трубецкого; таким же образом либертарно-эгалитарные книги Бердяева его позднего, зрелого периода игнорируется в пользу все той же ранней военной публицистики; etc. etc: русское религиозное наследие калечится, извращается во имя «демонических фигур» войны, «левиафанов» государства; русская политическая теология передается формулой не «земной суверен → небесный бог» (Шмитт), а «воюющие государства → адские демоны» (Е. Трубецкой; так Бердяев вообще отвергал само понятие суверенитета как изначально демоническое, несовместимое с религией Христа и Троицы). Цитаты:

«С одной стороны, — властный призыв любви ко всякому человеку, как таковому, а с другой стороны, — все народы вооружены с головы до ног для взаимного истребления. С одной стороны, — попытка человека прорвать порочный круг всеобщей борьбы за существование, взлететь над землей в светлом подъеме любви, а с другой стороны, — новая иллюстрация бессилия этой попытки, — государство с его периодически повторяющимся и периодически торжествующим лозунгом — все для войны».

«Вспомним настроение, которое мы, как и все народы мира, переживали в дни патриотического подъема, вызванного войною. Какую жестокую радость мы обнаруживали, когда получали известия о гибели десятков тысяч немцев и австрийцев! Как эта жестокость возрастала с течением войны даже в самых человеколюбивых и добрых из нас! Когда немцы выдумали удушливые газы, это вызвало в начале бурю негодования; но тотчас же вслед за тем пример врагов вызвал подражание; во всех странах фантазия начала работать в том же направлении, и мы стали радоваться известиям о том, как хорошо действуют наши собственные удушливые газы. Таково настроение, создаваемое «логикою войны». Может ли оно остаться безнаказанным для человеческого сердца? Опыт показывал, что нет. Вызванное войною озверение разложило общество.

Все вообще общественные отношения стали отношениями воюющих сторон. Всеобщая война, — вот тот темный сатанинский облик мировой жизни, который таился и раньше под покровом культуры и в действительности господствовал над нею, приспособлял ее к себе; теперь покрывало отброшено, сатана обнажился, и мир стал адом. Его сила познается в массовом озверении, в глумлении над человеком и над его святынями, в жестоких пытках побежденных, в насилии над женщинами и невинными младенцами».

«Все государства в мире суть компромиссные создания: они служат делам добра путем насилия, осуществляют и обеспечивают мир мечом войны. Война составляет закон их существования, их жизненную функцию. Но постольку они роковым образом обречены логике войны, т. е. разрушению и смерти. Этот конец может наступить раньше или позже; но во всяком случае это — конец неизбежный и справедливый: все взявшие меч мечом и погибнут».

«Раньше война была делом не народа как целого, а особой армии, так или иначе набранной из народа. Принцип всеобщей воинской повинности, вооруженного народа, есть изобретение времен новейших, — второй половины девятнадцатого столетия».

«Не от несчастной внешней случайности пошатнулся мирской порядок в России: он рухнул силою внутренней необходимости. Говоря словами апостола, огонь испытывает дело каждого, каково оно есть (1 Кор 3:13). Русская государственность стала добычею пламени, которое разгорелось в ее же собственных недрах. Не случайно наша действительность стала похожею на ад: ад в ней уже давно таился, но только теперь он явно выступил наружу. Не у нас одних, а у всех народов государственная жизнь покоится на некотором компромиссе с адом, поскольку она подчиняется закону войны. И, в качестве созданий компромиссных, все государства рано или поздно должны стать жертвою положенного в их основу внутреннего противоречия. Как скоро для каждого народа и государства наступит эта роковая минута, предсказать невозможно. Все государства в мире огню блюдомы на день суда».

«В мирное время в России народные массы жили в стороне от политики, а потому и макиавеллизм как «мораль политиков» не оказывал на их жизнь заметного влияния. Но в дни мировой войны у нас, как и во всех воюющих странах, все мужское население было призвано проводить в жизнь макиавеллистические принципы. Безграничный коллективный эгоизм стал предметом наглядного обучения для всех. Все прониклись мыслью, что в интересах коллективных, национальных все дозволено. — И в результате расшатались все нравственные навыки. Мысль об убийстве перестала казаться страшной. Вера в безусловную ценность человеческой жизни исчезла, уступив свое место чисто утилитарным оценкам жизни и личности. Не стало больше безусловных святынь в жизни. Расстрелы, «реквизиции», грабежи и всяческие другие насилия стали явлениями повседневными.

Стоит только вспомнить рассказы любого солдата, вернувшегося с войны, чтобы понять ту глубокую деморализацию, которая этим вносится. В множестве случаев коллективный эгоизм совпадает с личным удобством, и отсюда рождаются тысячи соблазнов. Удобно «приколоть» сдавшегося в плен врага, чтобы развязать себе руки, не возиться с ним, — разве не соблазнительна возможность оправдать это удобство соображениями общей безопасности? Удобно «пристрелить немку», чтобы скрыть следы своего пребывания во вражеском селении, удобно реквизировать ее добро «на нужды русского воина». И все это оправдывается коллективным эгоизмом нации.

Практическое безбожие водворяется во всех сферах жизни.

Это и случилось в конце мировой войны в России.

Величайшее в мире царство рухнуло, рассыпалось в прах в несколько месяцев. Его разрушила та самая «мораль войны», та самая идеология «борьбы за существование», которая господствует в международных отношениях всего мира. Революция, которая началась с военного бунта, перенесла мораль войны на все общественные отношения».

«В государстве протекает вся человеческая жизнь и от государства человеку уйти некуда. Вследствие необходимости защищать свое существование с оружием в руках, оно требует от человека полного напряжения всех его сил; оно стремится подчинить себе без остатка всего человека со всеми его стремлениями и помыслами я, порабощая его, еще более закрепляет подчинение его духа началу биологическому».

«Для государственных целей может быть полезен человек — палач или шпион, человек, готовый за деньги на всевозможные мерзости. Государство иногда нуждается в услугах кокоток или проституток, могущих узнать чужие дипломатические тайны. Ему вообще во многих случаях бывает нужна подкупная человеческая совесть. Для него может быть полезно, чтобы все его подданные стали совершенными орудиями войны, жестокими и безжалостными к людям другой расы, воспитанными на резвость и злобу и готовыми отречься от всякой нравственной заповеди в тех случаях, когда этого требует государственная необходимость. Государство хочет быть для человека безусловной ценностью; оно вообще не склонно признавать никаких высших над собою ценностей, в том числе и ценности человеческой души или безусловного достоинства человека».

«Раз война становится общим содержанием всей жизни, ничто в жизни не остается нейтральным. Жизнь духа подчиняется ей так же, как и жизнь тела. Творчество мысли, усилия и напряжение воли, все подвиги и доблести в мире, — все это — орудия войны, все это нужно лишь для того, чтобы народы могли терзать друг друга.

Тут уже облик звериный переходит в иную плоскость бытия, утверждает себя как сущность всего духовного. Происходит не одухотворение животной жизни, а как раз наоборот, озверение духа.

Биологизм, доведенный до последней, предельной своей черты, незаметно и естественно переходит в сатанизм. Когда царящее в мире зло одухотворяется, когда закон борьбы за существование утверждается не только как факт, но как норма, которой все человеческое должно подчиняться, наша человеческая действительность становится чрезвычайно похожею на ад. Посмотрите на эти вооруженные с ног до головы государства, ощетинившиеся друг против друга и периодически заливающие мир кровью! Разве они не представляют собою жуткое напоминание о допотопных, давно исчезнувших чудовищах! И разве эти демонические фигуры борющихся между собою великих Левиафанов не говорят нам в сущности о том же, что фигуры чертей в аду? Нет в мире человека, есть усовершенствованные ихтиозавры и орангутанги, с их вечно повторяющейся, отвратительной свистопляской!»

Офицер

Из писем прапорщика-артиллериста

Христианский мыслитель Федор Степун служил на Первой мировой прапорщиком, затем — подпоручиком; за боевые отличия награжден четырьмя орденами; был тяжело ранен — после выздоровления вернулся на фронт; под конец войны стал депутатом Всероссийского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов; занимал пост начальника политического управления Военного министерства во Временном правительстве.

«Из писем прапорщика-артиллериста» — его мемуары/размышления о войне. Художественно прекрасный, философски глубокий, исторически и биографически интересный текст. Христианский философ о войне, и философ не кабинетный, а философствующий на самой войне, сам воюющий:

«Воочию вижу, как нашим «христолюбивым» воинам спускают штаны и как их секут прутьями по голому телу, «дабы не повадно было». Впрочем, зачем же сразу говорить о порке? Разве недостаточно того, что всех наших солдат ежедневно ругают самою гадкою руганью и что их постоянно бьют по лицу? Ну как же это так? Да под ранец, да первым попавшимся грязным словом, да по зубам, да розгами… И все это иной раз за час до того, как бивший пошлет битого умирать и смертию сотен битых добьется чина или Георгия.

И это священная война? Нет, пусть ко мне не подходят с такими словами. Ей Богу, убью и рук своих омыть не пожелаю.

По существу возможен только один ответ. Поднять со всей Руси все святые и чудотворные иконы и без оружия выйти навстречу врагу. Как ни безумно звучат эти слова, серьезных возражений себе я не вижу. О том, что неприятие войны с религиозно-нравственной точки зрения много выше, чем самое честное и даже вдохновенное приятие ее, не может быть и речи. Претерпевать страдания неприемлющим пришлось бы такие же, что и приемлющим, но им не пришлось бы их никому причинять. Что же касается практической точки зрения, то, во-первых, решать вопросы нравственно, прежде всего и, значит, решать их независимо от практических результатов принимаемых решений, а во-вторых, не страшное ли то заблуждение, что банкиры устраиваются в жизни практичнее юродивых? Наконец, вольны ли мы вообще ставить все эти вопросы, раз они абсолютно решены во Христе. Нельзя же действительно быть христианами и во имя Христа убивать христиан! Исповедовать, что «в доме Отца моего обителей много», и взаимно теснить друг друга огнем и мечом. Я всем своим существом чувствую, какая громадная правда жила в Толстом и в его утверждении, что воина, суд, власть — все это ложь, сплошная ложь, сплошное безумие. Кто это понял, тот понял навек. Я чувствую бессилие всех «мнений» о войне, я знаю о ней истину.

Не могу больше думать. Все кругом становится тем, что оно действительно есть, — сплошным ужасом и безумием — абсолютною непонятностью.

Непонятно, кто мы, где мы, и зачем мы вместе. Непонятно, что значит война, заградительный огонь, атака, и уже совсем, до спазмы в сердце, до обморока непонятно, что значит человек с чугунным дном шестидюймового снаряда вместо вырванного этим снарядом лица, который знаками просит доктора заживо похоронить его и радостно кивает головой, убедившись, что доктор после нескольких недоразумений, наконец-то правильно понял его.

О Господи, когда же, наконец, все человечество высвободится из тисков проклятого прагматического понимания и поймет, что для целого ряда вещей единственною формою адекватного постижения является безумие?

Проклятие безответного повиновения и проклятие безответственного приказания, развратная ругань, «мордобитие» перед атакой, отчаянный страх смерти, боль, крики, ненависть, одинокое умирание, помешательство, самоубийство, исступленье неразрешимых вопрошаний, почему, зачем, во имя чего? А кругом гул снарядов, адские озарения красным огнем… О Господи, разве кому-нибудь передать это.

Понимание есть по существу отождествление. Война есть безумие, смерть и разрушение, потому она может быть действительно понятна лишь окончательно разрушенным душевно или телесно — сумасшедшим и мертвецам.

Писать дальше не могу. Сейчас приехал командир из лазарета и прислал за мной своего денщика, который утверждает, что будто есть сведения, что в Петрограде революция…

О если бы это оказалось правдой!»

Священник

Спиридон (Кисляков), архимандрит

Архимандрит Спиридон (Кисляков) служил миссионером на Алтае, священником на каторге. Там он столкнулся с жизнью «простого народа» и осознал, что он, будучи священником, обслуживает интересы тех, кто эксплуатирует «простой народ». Тогда впервые он начал подозревать, что современная церковная жизнь — «сплошная открытая измена Христу». Но перелом случился во время Первой мировой: отец Спиридон, окормлявший солдат, увидел крест на военном самолете. Тогда он понял, что современное христианство предало Евангелие: вместо преданности Иисусу — преданность Кесарю, вместо любви — война, вместо братства — эксплуатация. В «Исповеди священника перед Церковью» архимандрит Спиридон (Кисляков) рассказывает о своей жизни, о том, как он осознал все вышеизложенное; он посылает ее на Поместный собор, где патриархом был избран святитель Тихон (Беллавин). Последний наделяет архимандрита Спиридона почетным правом служить Литургию с открытыми царскими вратами. В «Исповеди священника перед Церковью» он писал:

«Ради Христа я отвергаю и всем своим существом отрицаю всякое государство и всякий национализм. Для меня, как христианина, мое отечество — весь мир. Люди же — дети одного Отца — Бога, между собой они родные кровные братья.

Ради Христа я отвергаю и всем своим существом отрицаю и проклинаю всякую войну со всеми ее свойствами, принадлежностями, церковными благословениями, молитвами и молебнами о победе врагов и все это я считаю явным и сознательным отречением от Христа и Его Евангельского учения.

Христос вот уже шестнадцать веков находится закованным в страшные кандалы государственной власти и все время содержится у нее в качестве самого опасного узника. Временами даже все государство нисколько не стеснялось делать Христа жертвою своих интересов. Как на это смотреть? Нужен ли нам Христос или нет? Что для нас дорого: Христос или государство? Ведь двум богам мы служить не можем.

На стороне войны стоят: цари, папы, патриархи, митрополиты, епископы, все представители христианской Церкви, все дипломаты всех христианских государств и, наконец, все плотоядное человечество и весь кровожадный мир.

Ужасно! О, если бы сейчас пришел на землю Сам Христос и посмотрел бы на всю нашу жизнь, Он совершенно не признал бы нас христианами, потому что в нашей жизни со всем ее церковным культом Он не нашел бы ничего Своего.

Зачем я, священнослужитель алтаря Христова, являюсь сторонником войны, этого кровожаднейшего государственного правительства? Зачем я являюсь поборником народной христианской войны? Зачем я натравляю одних христиан на других? Зачем я именем Христа вдохновляю воинов на убийство? Зачем в одно и то же время я проповедую людям Христову любовь, Царство Небесное и в то же время этих же людей посылаю с их христианским Богом и божественною религией в царство смерти? О, Боже мой, до чего я дожил! До каких ужасных преступлений я дошел! Дальше этого греха уже идти мне больше некуда. Я стал убийцею, и каким ужасным убийцею! По количеству и качеству моих греховных преступлений, может ли сравниться сам сатана? О, нет!

Мы сами, представители Церкви убийство взяли под свою опеку и вдохновляем, и освящаем, и возводим его, этот ужаснейший мировой грех в добродетель, в религиозный подвиг, равняющийся по своему церковному достоинству чуть ли не с подвигом мученичества за Христа. О, почему бы нам, служителям алтаря Христова, как представителям христианской церкви, не взять под свою опеку и проституцию, и не освящать, и не вдохновлять, и не молиться за процветание публичных домов терпимости в христианском мире? Если мы — духовенство, убийц именуем „христолюбивым воинством“, то почему же бы нам в тех самых ектениях, на великом выходе божественной литургии не поминать и проституцию?

Мы в военное время без стыда и совести выдумываем всякого рода чудесные на небе знамения, или видения вроде того, как во время Русско-Японской войны будто бы на облаках явилась Божия Матерь с младенцем и Своею пречистою рукою указала на восток, т. е. на Японию, как в недалеком будущем на побежденную страну русским оружием. Во время же сей мировой войны тоже будто какая-то рота, или целый полк русских солдат видели Божию Матерь, окруженную на небе бесчисленными Херувимами и Серафимами и т. п. Все подобные чудовищно-фантастические выдумки нашего христианского духовенства настойчиво свидетельствуют о том, что мы, пастыри Церкви, всю христианскую религию захватили в свою монополию и во имя только своего постыднейшего, антихристианского коммерциализма и лицемерной, изолгавшейся хвастливой, гордой, кастовой нашей самоправедности мы жертвуем ею интересам политическим, государственным и торжественно бьем в набат и трубим об этих военных небесных чудесах и санкционируем их как реальную, божественную действительность лишь для того, чтобы подобными измышлениями угодить сильным мира сего!»

[Фрагменты о Ф. Степуне и архим. Спиридоне изначально были подготовлены для подборок «Несколько христианских книг о войне» и «”Плачу я. Неужели Ты совсем отверг нас?” Человек и война: дневники, письма, мемуары»]

Поделиться в соцсетях

Подписаться на свежие материалы Предания

Комментарии для сайта Cackle